Новость пришла в одиннадцать утра. Серега оторвался от сводки, перечитал что-то на телефоне три раза, побледнел до состояния офисной бумаги и выдал голосом диктора, сообщающего о конце света:
— Мужики, алюминиевый король опять в ударе. Предлагает шестидневку и двенадцать часов. Говорит, за пять лет Россию из кризиса вытащит. Слезы лить, цитирую, никто не будет.
Костя развернулся всем корпусом, аж стул скрипнул. Я отложил отчёт, в котором всё равно ничего не понял, потому что там были цифры, а я уже к обеду забываю, сколько у меня пальцев на руках.
— Двенадцать на шесть? — переспросил я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Он сам на себе этот режим пробовал? Или у него график другой: в Лондоне позавтракал, в Швейцарии пообедал, на яхте совещание провёл, а вечером — Настя Рыбка плавать учит?
— Ты про ту самую? — оживился Серега, аж подпрыгнул на стуле.
— Про ту самую. Я вот думаю: пусть король на себе проверит жёсткий трудовой режим. Пусть Настя на него поработает в графике 12/6. Только я сомневаюсь, что он сам этот режим выдержит. К концу первой недели он сам предложит вернуть четырёхчасовой день и шведский стол. И массажиста в придачу.
Костя засмеялся так, что сейф в углу зазвенел. Серега покраснел, но тоже хихикнул — сначала робко, потом зашёлся истерическим смехом.
— А знаете, — сказал Костя, откидываясь на стуле и складывая руки на затылке, — мне это «не будут лить слезы» напомнило «Анну Каренину». Там мужики Левину объясняли, что зря отменили крепостное право. Раньше барин сказал — мужик сделал, всё понятно. А теперь мужик сам думай. Сложно же. Голова болит.
— Ты сейчас к чему? — спросил я, хотя уже догадывался.
— А к тому, что наш алюминиевый меценат явно ностальгирует по временам, когда не надо было никому объяснять, зачем пахать двенадцать часов. Просто пахать. И никаких слез. Потому что если заплачешь — барин добавит.
— Серега, — я повернулся к нему, — ты себя к «деловым русичам» относишь?
— Ну… работаю же, — неуверенно сказал он.
— Ты работаешь восемь часов, из них два часа пьёшь кофе и обсуждаешь, как тебя вчера жена чуть не убила чугунной сковородкой. А деловой русич по версии олигарха — это человек, который готов пахать двенадцать часов, потому что деваться некуда. Только вот при крепостном праве хоть кормили. А сейчас — работай, и сам себе картошку покупай. И за ипотеку плати. И коту на корм.
— А коту, кстати, — оживился Серега, — если я буду работать двенадцать часов, кто Ваську кормить будет? Он же с голоду начнёт дуреть. Он же кот, он не понимает, что кризис. Он понимает только, что миска пустая. И тогда он начнёт сбрасывать вещи со столов. Сначала чашки, потом тарелки, потом, возможно, меня самого.
— Васька, может, и начнёт, — сказал я. — А вот сам олигарх, если введёт шестидневку, пусть готовится к тому, что его портрет в офисе сбросят. Не Васька, так сотрудники. Или Васька. Если мы его научим.
— Ладно, вы всё шутите, — сказал Костя, доставая калькулятор и принимая позу бухгалтера-экстрасенса. — А я посчитал. Двенадцать часов на работе, плюс дорога в час туда и час обратно, плюс восемь часов сна — и остаётся два часа. За два часа можно или поесть, или в магазин сходить, или кота погладить. Или поесть, погладив кота, но это уже высший пилотаж. Потребительская активность упадёт до уровня каменного века. Магазины закроются, потому что некому покупать. Кинотеатры превратятся в склады. Экономика, может, и выйдет из кризиса, но выйдет она в пустой город, где все сидят на работе и гладят котов по остаточному принципу левой пяткой.
— А можно кота на работу приносить, — мечтательно сказал Серега, и глаза его загорелись. — Я бы своего приносил. Он бы в углу сидел, на начальника шипел. И если начальник подходит с очередной задачей — кот в атаку. Это же повышение производительности! Кот мотивирует!
Мы засмеялись так, что, наверное, в соседнем отделе подумали, что нам премию выдали. В дверях показался начальник. Посмотрел на нас взглядом, от которого у Сереги кот, наверное, навострил бы уши за три квартала. Положил бумаги на стол, прищурился и молча вышел. Ничего не сказал. Но взгляд был красноречивее любой речи. В этом взгляде читалось: «Я всё слышал. И я запомнил. И шестидневка покажется вам раем».
— Слышал? — шёпотом спросил Костя, когда дверь закрылась.
— Если слышал, — ответил я, — то пусть сам первым и начинает. Шестидневка, двенадцать часов. Посмотрим, как он на второй неделе запоёт. Или у него тоже есть своя Настя, которая скрашивает трудовые будни? Только вряд ли. У него, кажется, только кактус на окне.
— Ты это… — Серега испуганно посмотрел на дверь и перекрестился. — Не надо про Настю. Начальник наш — человек серьёзный. Он, если что, не двенадцать часов введёт, а тринадцать. И за свой счёт. И пятницу отменит.
— Да ладно, — махнул рукой Костя. — Не введёт. Ему самому на шестидневке не выжить. Он же по пятницам после обеда уже не работает, просто делает вид, что работает. А на самом деле он курс валют смотрит и вздыхает. А тут — двенадцать часов. Он через месяц сам в профсоюз побежит. Или в монастырь.
— А у нас есть профсоюз? — спросил Серега.
— У нас есть кот Васька, — сказал я. — И этого достаточно. Если шестидневку введут, я напишу заявление: «Прошу разрешить мне работать из дома в присутствии кота, иначе моя производительность упадёт до нуля, потому что я буду думать только о том, как он там без меня. Не ел, не пил, не сбрасывал ли вазу с папиного стола». И подпишусь: «Работник, которому не нужна шестидневка, потому что у него есть кот».
— И что, подпишут? — с надеждой спросил Серега.
— Не подпишут. Но хотя бы посмеются. А смех, как известно, продлевает жизнь. А нам, если введут двенадцать часов, продлённая жизнь очень пригодится. Потому что от двенадцати часов без продлённой жизни мы просто умрём на рабочем месте. И котов некому будет кормить.
Серега посмотрел в окно, вздохнул так, что занавески колыхнулись, и полез в отчёт.
— Ладно, — сказал он. — Пока у нас восемь часов, надо хоть что-то сделать. А то придёт шестидневка, и мы не то что отчёты — котов гладить не успеем. Только успеем доехать до работы и умереть.
Я кивнул, развернулся к компьютеру и подумал: пусть олигарх сначала сам отработает неделю по своему графику. Без яхт. Без Лондона. Без Насти Рыбки. С одним бухгалтером, который приносит ему отчёты, и котом, который ворует сосиски со стола. А потом пусть расскажет нам про «деловых русичей». Интересно, сколько он продержится? Думаю, к третьему дню сам предложит вернуть всё как было. Или вообще уедет в страну, где рабочая неделя короче, а зарплаты длиннее, и котов не надо кормить, потому что они там сами по себе.
А мы останемся. С котами. С отчётами. С восемью часами, которые ещё никто не отменял. И с надеждой, что алюминиевый король однажды поймёт: пахать двенадцать часов — это не выход из кризиса. Это вход в психушку. А оттуда, как известно, даже кота не вынесешь.
Так-то.