Рассказ
Раньше я не понимал этой песни. Она казалась мне старомодной, слегка пафосной, с её казачьим разливом и обречённостью. Но теперь, когда я лежу здесь и слушаю, как за окном капает с крыш, а в груди каждый вдох отдаётся тихим хрипом, — она обретает смысл. Будто кто-то давно, сто лет назад, уже всё за меня прописал. И теперь осталось только кивнуть.
«Не для меня придёт весна…»
Я произношу эти слова про себя, и они уже не кажутся чужими. Они про меня. До последней запятой.
Мой мир сузился до размеров больничной палаты. До квадрата окна, в который я вглядываюсь с утра до вечера. Мартовское небо ещё мутное, но уже не зимнее. Оно набухает влагой, светлеет. Я вижу, как по карнизу бегает воробей — смешной, нахохленный, абсолютно равнодушный к тому, что я смотрю на него в последний раз. Для него весна будет. Для меня — нет.
Я обречён. Слово страшное, но только когда ты его примеряешь на кого-то другого. На себя — оно вдруг становится неприлично простым. Ну да, обречён. Как тот прошлогодний лист, что до сих пор трепыхается на ветке, но скоро упадёт. Я — такой лист.
И знаете, самое странное — я действительно морально готов. Я не герой, я не совершал подвигов, я просто прожил свою жизнь, и теперь она подходит к точке, где ставят точку. Я не торгуюсь, не злюсь, не ищу альтернатив. Это случилось. Врачи говорят шёпотом, но я всё равно слышу: «неделя, может, два». И я им верю. Не потому, что они боги, а потому, что моё тело само подсказывает — хватит.
Иногда мне кажется, что я уже наполовину там. Здесь осталась только оболочка, которая дышит, ест через силу и смотрит в окно. А я сам — тот, кто любил смеяться, спорить, планировать летний отпуск, — я уже потихоньку выхожу. Выхожу из матрицы, как говорит молодежь. Из этой игры, где правила придуманы, а победа всё равно не окончательная.
Матрица — это не иллюзия, как в кино. Это уверенность, что у тебя впереди бесконечность. Что ты успеешь на дачу, посадишь помидоры, дождёшься внуков. А потом вдруг оказывается, что бесконечность — это вот этот мартовский день, который ты проводишь в кресле у окна, накрытый одеялом из верблюжьей шерсти, и считаешь воробьёв на карнизе.
Для меня не будет первых цветов. Я не увижу, как из чёрной, пахнущей оттепелью земли пробьются зелёные стрелки. Не будет зелёной травки — той самой, по которой мы бегали босиком, с детским восторгом. Не будет пения птиц — того утреннего балагана, который я раньше заглушал наушниками. Не будет жужжания пчёл над яблоней. И Зай не разольётся для меня — широко, вольно, заливая луга и напоминая, что река тоже живая.
Я вырос на Зае, на Заю, ка говорят в нашей местности. Для меня эти слова не просто поэзия. Я помню, как пахнет разлив — сыростью, прошлогодней листвой, свободой. Мальчишкой мы бегали смотреть, как вода заливает пойму, и казалось, что это навсегда. Что всегда будет весна, всегда будет половодье, всегда будет жизнь. Теперь я знаю: «навсегда» — это просто слово, которым мы обманываем себя, чтобы не бояться.
Я не боюсь. Правда. Есть тихая печаль, есть сожаление о несделанном, но страха нет. Когда понимаешь, что лето наступит, но без тебя, — это не ужас. Это даже какое-то странное успокоение. Мир остаётся. Он будет крутиться, цвести, плодоносить, замерзать и снова оттаивать. Просто без моего участия. Словно меня вынули из уравнения, а ответ всё равно сошёлся.
В голове песня идёт по кругу. Я уже не пытаюсь её остановить. Она — единственное, что держит меня в ритме. Когда-то эту переделанную песню пел мой дедушка. Голос у него был негромкий, чуть сиплый, но в нём было столько достоинства… Теперь я понимаю, о чём он пел. Не о смерти даже — о смирении перед порядком вещей.
«Не для меня придёт весна,
Не для меня Зай разольётся…»
Я смотрю на свои руки. Они уже не те — тонкие, с проступившими венами, с пигментными пятнами, которых раньше не было. В них больше нет силы, которая когда-то крутила гайки под машиной, держала крошечную дочкину ладошку, сжимала билеты на поезд. Руки сдаются раньше, чем сознание. Они уже знают.
Скоро придёт настоящая весна. Зашумит листва, прилетят скворцы, зажужжат шмели. Кто-то будет сидеть на лавочке у подъезда, щуриться от солнца и думать о своём. Я завидую этому кому-то? Наверное. Но это светлая зависть, без горечи. Потому что я тоже так сидел. Я тоже щурился. Я тоже чувствовал, как воздух густеет от тепла и надежды. Это останется со мной. Даже когда меня не станет, эти ощущения — где-то там, в памяти мира.
Меня часто спрашивают: страшно ли умирать? Я теперь знаю ответ. Страшно не умирать. Страшно — не заметить, как жизнь прошла мимо. А я заметил. Я был в ней, иногда неловкий, иногда злой, иногда смешной до глупости, но я был. И теперь, когда пришло время выходить из игры, я не хлопаю дверью. Я просто встаю из-за стола.
Конец фильма — это не катастрофа. Это просто последняя сцена. Кадр, в котором я сижу у окна, за которым набухают почки, и тихо напеваю то, что когда-то пел дедушка.
«Не для меня придёт весна…»
Я закрываю глаза, и мне не холодно. Одеяло из верблюжьей шерсти согревает, солнце светит в лицо, а в голове — тишина. Песня уходит, растворяется в этой тишине, оставляя после себя что-то светлое, как блики на воде.
Моя последняя весна.
Она уже здесь.
И она прекрасна, даже если не для меня.
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска