Котлета на тарелке Андрея медленно остывала, покрываясь белесым налетом жира. Я смотрела на этот кусок мяса и думала о том, что именно так сейчас выглядит наш брак — что-то застывшее, тяжелое и совершенно неудобоваримое. Людмила Степановна, моя свекровь, сидела через стол, прямая, как палка, и постукивала пухлыми пальцами по клеенке, которую я купила в «Икее» еще до их великого ухода из России.
— Марин, ты не молчи, — подала голос свекровь, и в её тоне прорезались те самые металлические нотки, от которых у меня обычно начинала дергаться щека. — Мы же всё посчитали. Справедливость — она или есть, или её нет.
На середину стола лег плотный бежевый конверт. Андрей заерзал на стуле, отвел глаза и принялся изучать рисунок на занавесках. Он всегда так делал, когда пахло жареным: уходил в астрал, оставляя меня один на один со своей матерью.
— Что это? — я кивнула на конверт, хотя уже знала ответ.
— Здесь пятьсот тысяч, — торжественно объявила Людмила Степановна. — Мои гробовые, между прочим. И те, что с продажи дачного участка остались. Мы решили, что пора ставить точку в этом твоем «это моё, а это твоё». Раз вы семья, то и квартира должна быть общая. Завтра же пойдете к нотариусу, выделишь Андрюше половину доли. А деньги вот — на общий счет, на ремонт или на что вы там хотели. Теперь твоя квартира общая, Марин. По-человечески это.
Я почувствовала, как в висках запульсировала тупая боль. Пятьсот тысяч. В нашем областном центре за эти деньги можно разве что подержанную «Гранту» купить или обновить кафель в ванной. А моя двухкомнатная квартира в сталинке с высокими потолками и видом на парк стоила сейчас минимум восемь миллионов. Десять лет ипотеки. Десять лет, когда я брала любые подработки. Вместо новых сапог я купила мешки ротбанда, потому что стены после строителей были кривые, как моя судьба.
— Общая, говорите? — я медленно потянулась к конверту.
— Ну а как же! — подхватил Андрей, всё-таки обретя дар речи. — Марин, ну пойми, мне перед пацанами неудобно. Спрашивают: «Где живешь?», а я че, скажу — у жены на птичьих правах? Я тут три года уже, кран починил, вон, плинтус в прихожей прибил... Мы же детей хотим. А как детей заводить, если отец в доме никто? Мама правильно говорит, надо всё в общий котел.
Я вспомнила этот плинтус. Он отвалился через неделю, потому что Андрей приклеил его на «жидкие гвозди» прямо поверх обоев, которые через два дня начали пузыриться. Кран он тоже чинил — после его визита пришлось вызывать аварийку и оплачивать ремонт соседям снизу, потому что Андрей «не ту прокладку поставил».
— Андрей, а напомни мне, сколько ты вложил в первый взнос? — тихо спросила я.
— Ну... мы тогда еще не были знакомы, — он пожал плечами. — Что теперь, прошлым попрекать?
— А сколько ты заплатил за эти три года по ипотеке? Хоть один платеж прошел с твоей карты?
— Марин, ну началось! — Людмила Степановна всплеснула руками. — Ты опять за своё. Счетовод! Он продукты покупает, за свет платит... иногда. Ты пойми, мужчина должен чувствовать себя хозяином. Пятьсот тысяч — это серьезный вклад. Мы же не просто так пришли, мы с деньгами!
Я взяла конверт. Он был увесистый, пах старой бумагой и какими-то дешевыми духами — видимо, свекровь хранила его в шкафу с вещами. Пятьсот тысяч за мою свободу, за мои бессонные ночи, за те дни, когда я обедала пустыми макаронами, чтобы быстрее закрыть основной долг в банке.
— Знаете, Людмила Степановна, — я перевела взгляд на неё. — Вы правы. Справедливость — она или есть, или её нет.
Я встала, прошла в коридор и открыла шкаф. Достала огромную спортивную сумку, которую Андрей обычно брал в спортзал, куда ходил раз в полгода. Вернулась на кухню и начала сбрасывать в сумку его вещи, которые сушились на раскладной сушилке у окна: футболки, носки, те самые трико с вытянутыми коленками.
— Ты что делаешь? — Андрей вскочил, опрокинув чашку с остатками чая.
— Я принимаю ваше предложение, — ответила я, не прекращая сборы. — Раз квартира теперь «общая», то я решаю, что моей половины здесь больше нет. Пятьсот тысяч — это отличная сумма, Людмила Степановна. Как раз хватит Андрею на аренду однушки на пару лет. Или на первый взнос на его собственную студию где-нибудь на окраине.
Я подошла к мужу и запихнула конверт ему в нагрудный карман домашней рубашки.
— Вот твоя доля, Андрей. Иди, будь хозяином. У мамы в двухкомнатной хрущевке тебе как раз выделят уголок, будешь там плинтусы приклеивать. А здесь — моя территория. Купленная на мои деньги, политая моими слезами и выстраданная моими нервами.
— Ты с ума сошла! — заверещала свекровь. — Мы по-хорошему пришли! С деньгами! Андрюша, ты слышишь, что она несет?
— Слышу, мам, — Андрей стоял красный, как рак. — Марина, ты сейчас это серьезно? Из-за того, что мы хотели узаконить наши отношения в плане жилья, ты меня выставляешь?
— Я выставляю не тебя, Андрей. Я выставляю твое потребительское отношение. Ты три года жил здесь «на всём готовом», платил только за интернет и иногда за хлеб. Ты не купил в этот дом даже табуретки. И теперь ты, прикрываясь мамиными «гробовыми», хочешь откусить половину того, к чему не имеешь отношения? Нет, дорогой. Лавочка закрыта.
Я вынесла сумку в коридор и открыла входную дверь. Холодный воздух из подъезда ворвался в прихожую.
— Марин, одумайся, — голос Людмилы Степановны стал вкрадчивым. — Куда он пойдет на ночь глядя? Завтра всё обсудим спокойно. Мы же любя...
— На ночь глядя он пойдет туда, откуда пришел три года назад с одним чемоданом и обещанием «горы свернуть», — отрезала я. — Сумку я собрала. Остальное заберешь в выходные, я соберу в коробки и выставлю к лифту в подъезде.
Андрей смотрел на меня так, будто видел впервые. Наверное, так и было. Все три года я была «удобной Мариночкой», которая всё решит, всё оплатит и промолчит, когда мама мужа в очередной раз начнет переставлять кастрюли в шкафу.
— Вещи, Андрей, — я кивнула на сумку.
Он молча прошел мимо меня, подхватил сумку. В его глазах я видела не обиду, а искреннее недоумение. Он действительно не понимал, почему его гениальный план по «прихватизации» не сработал. Свекровь, бормоча про «стерву» и «пропадешь одна», выплыла следом.
Я закрыла дверь и провернула замок три раза.
Потом я вернулась на кухню. На столе всё еще лежала та самая котлета. Я взяла тарелку и вывалила содержимое в мусорное ведро. Тщательно вымыла тарелку, вытерла стол. Села на стул, сложила руки на коленях и просто сидела в тишине.
Телефон завибрировал на столе. СМС от Андрея: «Ты совершаешь огромную ошибку. Мама сказала, что ты никогда нас не любила».
Я не стала отвечать. Заблокировала номер. Потом заблокировала номер Людмилы Степановны.
На следующее утро я проснулась в семь утра без будильника. Солнце заливало комнату, отражаясь от гладкого серого ламината, который я когда-то выбирала три часа, споря с продавцом о классе износостойкости. В квартире было тихо.
Через неделю я подала на развод. Андрей пытался угрожать судом и разделом имущества, но адвокат быстро объяснил ему, что квартира, купленная до брака, разделу не подлежит, даже если он приклеил там все плинтусы мира.
Сейчас, спустя месяц, я сижу на своем балконе с бокалом сока. Снизу доносится детский смех, в парке цветут липы. Вчера я вызвала мастера и переделала ту самую розетку в ванной, которая искрила полгода, а Андрей говорил, что «само пройдет». Оказалось, мастер делает это за пятнадцать минут и пятьсот рублей.
Иногда мне становится немного грустно, когда я вижу в супермаркете пары, выбирающие обои. Но потом я вспоминаю тот бежевый конверт и ту липкую уверенность в чужих глазах, что мою жизнь можно купить по дешевке. И грусть проходит.
Свобода — она, знаете ли, пахнет гораздо лучше, чем семейные голубцы под соусом из манипуляций. Вчера я купила себе новый торшер. Красивый, на тонкой ножке. Поставила его в углу, где раньше стояли коробки с инструментами Андрея. Теперь там свет. Мой свет. И больше никто не скажет, что эта территория — «общая».