Американский президент через юмор учился понимать мышление жителей СССР.
ДМИТРИЙ БОРОЗДИН
Юмор советских людей однажды стал частью послужного списка американского президента Рональда Рейгана и неожиданным элементом дипломатии с Михаилом Горбачёвым. В канун 1 апреля The New York Times в 1984 году опубликовала подборку любимых шуток Рейгана - среди них были истории о демократах, о русских и о самом президенте. Эта коллекция была не просто развлечением, а политическим инструментом.
Рейган ещё в 1982 году впервые вставил советский анекдот в речь перед британским парламентом: "Если бы в СССР разрешили оппозицию, всё равно осталась бы только одна партия, потому что все вступили бы в оппозиционную".
Шутку он хранил на карточке среди тысяч других, которые слагались из писем из посольств, от эмигрантов и даже от иностранных лидеров. Начальник советского отдела в ЦРУ вспоминал, что "шуточные телеграммы" из посольства в Москве ждали как рождественский подарок, поскольку отражали настроение советского общества.
Для Рейгана, называвшего СССР "империей зла", анекдоты стали альтернативным взглядом на советскую действительность - через фольклор он пытался понять людей, которые продолжали шутить вопреки цензуре и дефициту.
Ключевой момент случился в 1985 году, когда Рейган впервые встретился с новым генеральным секретарём Михаилом Горбачёвым. По окончании официальной части он рассказал анекдот о свободе слова и критике власти: американец хвалился тем, что в любой момент может зайти в Овальный кабинет и сказать президенту, что ему не нравится его управление страной, а его собеседник из СССР в ответ заявлял, что тоже может пойти в Кремль и высказать недовольство тем, как Рейган управляет Америкой.
Горбачёв не только узнал шутку - он смеялся, и этот смех стал знаком нового формата диалога. Впредь шутки стали неотъемлимой частью встреч: Рейган и Горбачёв делились историями, и через смех говорили о самом серьёзном - ракетах, разоружении, войне и мире.
Так советский фольклор, начавшись как оружие в речах президента США, к концу 1980‑х стал общим языком двух ведущих политиков холодной войны.