Смотритель не успел дойти до своей каморки.
Он уже почти свернул в знакомый переулок, когда нить, которую он отслеживал последние три дня, вдруг… пропала.
Он остановился. Прикрыл глаза.
Нет, не пропала. Она оборвалась.
Смотритель открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они не дрожали — он научился контролировать это сотни лет назад. Но внутри, там, где его собственная нить сплеталась с тканью мира, он почувствовал холод. Тот самый холод, который всегда приходил, когда он опаздывал.
— Кто? — спросил он тихо, хотя рядом никого не было.
Ответа не последовало.
Он развернулся и пошёл обратно — туда, где последний раз чувствовал ту странную, слишком правильную нить. Та, что привлекла его внимание ещё до истории с Каем. Та, которую он отложил на потом, потому что она не скрежетала, не билась, не рвалась.
Она просто была. Идеально прямая. Идеально ровная.
Как струна, натянутая до предела.
Дом с высокими окнами стоял в восточной части города, там, где воздух пах не рыбой и углём, а цветами и дорогими духами. Смотритель не любил этот район. Здесь нити были слишком гладкими, слишком предсказуемыми — будто их причесали, уложили, лишили тех естественных узелков, из которых и рождается настоящая жизнь.
Он подошёл к воротам. Они были открыты.
Это было странно. Дом принадлежал знатной семье, и прислуга обычно не оставляла ворота распахнутыми в такой час.
Смотритель вошёл во двор.
И сразу понял, что опоздал.
Во внутреннем саду, среди подстриженных кустов и мраморных статуй, лежала девушка. Ей было лет восемнадцать — светлые волосы разметались по траве, платье из тонкой ткани промокло от росы. Она не шевелилась.
Смотритель подошёл ближе, хотя уже знал, что увидит.
Над её грудью, там, где у обычных людей пульсирует живая, дышащая нить, зияла пустота. Нить не оборвалась — она… исчезла. Словно кто-то выдернул её из тела, оставив лишь пустую оболочку.
— Она не мертва, — сказал кто-то за спиной.
Смотритель обернулся.
В дверях дома стояла женщина. Лет сорока, с идеальной осанкой и идеально уложенными волосами. Красивая той холодной красотой, которая не терпит возражений. В её руках был маленький деревянный футляр.
— Она просто… спит, — продолжила женщина. — Уже третий день.
— Вы её мать? — спросил Смотритель.
— Да. Меня зовут Элиана.
Она говорила спокойно, слишком спокойно. Как человек, который привык контролировать всё — включая свои чувства.
Смотритель посмотрел на неё внимательнее и увидел то, что должен был увидеть сразу. Нить Элианы… была обрублена. Не оборвана — именно обрублена, грубо, неаккуратно, будто кто-то взял ножницы и отсек половину волокон.
— Что случилось? — спросил он.
Элиана посмотрела на дочь. В её глазах на секунду мелькнуло что-то живое — боль, страх, надежда? — но тут же исчезло.
— Она должна была петь вчера на празднике Весенних вод, — сказала Элиана. — Вся знать ждала её выступления. А она… легла спать и не проснулась. Лекари говорят — здоровье в порядке. Но она не просыпается.
Смотритель опустился на колени рядом с девушкой. Протянул руку, но не коснулся — просто держал ладонь над её грудью, чувствуя пустоту.
— Как её зовут?
— Лина, — сказала мать.
Смотритель закрыл глаза.
Где-то глубоко, на самом дне этой пустоты, он почувствовал слабый отблеск. Нить не исчезла полностью — она… спряталась. Свернулась в клубок, как раненое животное, и затаилась там, где Смотритель не мог её достать.
— Что с ней? — спросила Элиана. В её голосе впервые прозвучала тревога.
Смотритель открыл глаза.
— Она сбежала, — сказал он. — Из собственной жизни.
— Это вы во всём виноваты, — сказал Смотритель.
Они сидели в гостиной — высокие потолки, лепнина, портреты предков на стенах. Элиана налила чай в тонкие фарфоровые чашки, но ни к одной не притронулась.
— Я? — Она подняла бровь. — Я всю жизнь делала для неё всё. Учителя лучшие, платья лучшие, женихи — первые люди королевства. Я создала ей идеальную жизнь.
— Вот именно, — сказал Смотритель. — Создали.
Он поставил посох к стене и сел напротив неё.
— Расскажите мне, как это было. Когда вы поняли, что она будет певицей?
Элиана замерла.
— Я всегда знала, — сказала она после паузы. — Ещё когда носила её под сердцем. Я чувствовала её голос. Чистый, сильный, идеальный.
— И вы решили, что он будет принадлежать вам.
Это было не вопросом. Элиана побледнела.
— Я… я просто помогала ей. Учила. Направляла.
— Вы сплели её судьбу за неё, — сказал Смотритель. — Ещё до её рождения. Вы взяли свою нить, свою волю, свои несбывшиеся мечты — и вплели их в плоть ещё нерождённого ребёнка. И теперь она поёт ваши песни, любит ваших мужчин, живёт вашей жизнью.
Он замолчал, давая словам осесть.
— А где её жизнь? — спросил он тихо.
Элиана смотрела в чашку. Её руки дрожали.
— Вы не понимаете, — сказала она. — Мой голос… я потеряла его в двадцать три. Врачи сказали — узел, неудачная операция, никогда больше не петь. А она… у неё был дар. Такой редкий. Такой… — её голос сорвался. — Такой же, как у меня.
— Не как у вас, — поправил Смотритель. — Ваш. Вы просто пересадили свою мечту в чужое тело.
Он встал и подошёл к окну. В саду, на траве, всё ещё лежала Лина. Прислуга боялась к ней подходить.
— Вы знаете, что происходит с нитью, когда её натягивают слишком сильно? — спросил он, не оборачиваясь. — Она не рвётся. Она… уходит в себя. Прячется там, где её не достать. Это не сон. Это побег.
— Как её вернуть? — Голос Элианы был едва слышен.
— Я не знаю, — сказал Смотритель. — Никогда раньше не видел такого. Она не хочет возвращаться. И я её понимаю.
— Вы не можете так просто…
— Я могу, — перебил он. — Моё дело — смотреть. Не спасать. Не возвращать. Только смотреть и, если повезёт, подсказывать.
Он взял посох и направился к выходу.
— Подождите! — Элиана вскочила, опрокинув чашку. — Вы же видели нити! Вы можете войти туда, где она!
Смотритель остановился.
— Могу, — сказал он. — Но это опасно. Для неё и для меня. Если я войду в её сон, а она не захочет возвращаться… мы оба можем остаться там навсегда.
— Я заплачу, — сказала Элиана. — Сколько скажете.
Смотритель посмотрел на неё долгим взглядом.
— Это не вопрос денег, — сказал он. — Это вопрос того, готова ли вы отпустить. Не её — свою мечту. Свою нить, которую вы в неё вплели.
Элиана молчала.
— Я подумаю, — сказала она наконец.
— Думайте быстро, — сказал Смотритель и вышел.
Он вернулся в полночь.
Ворота снова были открыты. В доме горел только один свет — в комнате Лины. Смотритель вошёл в сад и увидел Элиану, сидящую на скамье рядом с дочерью.
— Я решила, — сказала она.
Она выглядела старше, чем днём. Без идеальной укладки, без дорогого платья, просто в домашнем халате, с распущенными волосами. Она напоминала Смотрителю кого-то, кого он знал давно, но он не мог вспомнить, кого именно.
— Что вы решили? — спросил он.
Элиана взяла дочь за руку.
— Я хочу, чтобы она вернулась. Настоящая. Не моя. Просто… вернулась.
Смотритель посмотрел на неё. На её нить — обрубленную, истекающую невидимой кровью.
— Вы знаете, что это значит? — спросил он. — Если я вытащу её, ваша нить не восстановится. Та часть, что была вплетена в неё, останется там. Вы навсегда потеряете свой голос. Свою мечту. Ту самую, ради которой всё это затевали.
— Знаю, — сказала Элиана.
Она не плакала. Но её голос звучал так, будто каждое слово давалось ей с болью.
— Я думала, что люблю её, — сказала она. — Что я делаю для неё лучшее. А сегодня, когда она… когда я увидела её лежащей на траве и поняла, что она не хочет возвращаться… я поняла, что не знаю её. Вообще не знаю. Я знала только свою мечту. А она… она была где-то рядом всё это время, а я её не видела.
Смотритель молчал. Он ждал.
— Вы можете войти? — спросила Элиана.
— Могу, — сказал он. — Но вы должны быть здесь. Когда я найду её, когда она… если она согласится вернуться, вы должны позвать. Не её — себя. Своим голосом. Тем, который у вас есть сейчас. Не тем, который вы потеряли. А тем, который вы всегда затыкали, чтобы не мешать своей мечте.
Элиана посмотрела на него с недоумением.
— У меня нет голоса, — сказала она. — Я же сказала, операция…
— У вас есть голос, — перебил Смотритель. — Не тот, которым поют. А тот, которым любят. Вы никогда им не пользовались, потому что считали его недостаточно красивым. Но он есть. И он единственный, кто может докричаться до неё сейчас.
Он не стал ждать ответа. Опустился на колени рядом с Линой, положил посох на траву, коснулся её лба кончиками пальцев.
— Смотритель, — сказала Элиана. — Как вас зовут?
— Не важно, — ответил он. — Если через час я не открою глаза — зовите помощь. Но сначала зовите её. Не Лину. Не дочь. Не певицу. Просто… зовите.
Он закрыл глаза.
И мир вокруг исчез.
Сначала была темнота.
Не та темнота, что бывает ночью, когда закрываешь глаза. А другая — густая, вязкая, как старая патока. Смотритель стоял в ней, чувствуя, как его собственная нить дрожит, пытаясь удержать связь с реальностью.
Он сделал шаг. Потом второй.
Тьма начала рассеиваться.
Он оказался в театре.
Огромном, пустом, с бархатными креслами, позолоченной лепниной и сценой, залитой ярким светом. На сцене стояла Лина.
Она была прекрасна. В длинном серебристом платье, с распущенными волосами, с высоко поднятой головой. Она смотрела в зал, но не видела Смотрителя — он был для неё пустым местом.
— Лина, — сказал он.
Она не ответила. Начала петь.
Голос был невероятным. Чистым, сильным, пронзительным. Смотритель слышал в нём что-то знакомое — не Лину, а Элиану, ту, какой она была двадцать лет назад, до потери голоса. Это был не её голос. Это был призрак чужой мечты.
— Лина, — повторил он громче.
Она остановилась. Посмотрела на него. В её глазах не было страха — только усталость.
— Ты тот странник, — сказала она. — Который ходит по городу с посохом. Я видела тебя во сне.
— Это не сон, — сказал Смотритель. — Это побег. Ты спряталась там, где тебя не могут достать.
— Правильно, — сказала Лина. — Здесь хорошо. Здесь я пою. Все слушают. Никто не говорит, что я должна делать, что надевать, за кого замуж идти. Здесь я свободна.
— Здесь ты одна, — сказал Смотритель.
— А там я была не одна? — Она усмехнулась. — Там я была маминой куклой. Она дёргала за ниточки, а я улыбалась. Знаешь, что самое смешное? Я даже не знаю, люблю ли я петь. Я никогда не пробовала не петь.
Она замолчала и посмотрела в пустой зал.
— Однажды я попробовала спеть тихо, — сказала она. — Совсем тихо, для себя. Мать услышала и сказала: «Ты можешь лучше, не позорь наш род». С тех пор я пою громко. Всегда громко. Для всех.
— Но не для себя, — закончил Смотритель.
— Но не для себя, — кивнула Лина. — И вот я здесь. И я не хочу возвращаться.
Смотритель подошёл ближе. Остановился в нескольких шагах от сцены.
— А если я скажу, что твоя мать согласна отпустить тебя?
Лина замерла.
— Она не отпустит, — сказала она. — Она не умеет. Она всю жизнь только и делала, что держала.
— Она согласилась, — сказал Смотритель. — Я видел её нить. Она обрубила ту часть, что держала тебя. Если ты вернёшься, она больше не сможет тобой управлять.
Лина смотрела на него. В её глазах боролись недоверие и надежда.
— А если я вернусь и пойму, что не хочу петь? — спросила она. — Что я вообще ничего не хочу? Что я даже не знаю, кто я без её песен?
— Тогда не будешь петь, — сказал Смотритель. — Будешь молчать. Или говорить. Или кричать. Это будет твой выбор.
Она покачала головой.
— Ты не понимаешь. Я боюсь. Там, снаружи, я ничего не умею. Я даже не знаю, какой чай люблю — горячий или холодный. Она всегда выбирала за меня.
Смотритель сел на край сцены.
— Знаешь, что сказала твоя мать перед тем, как я вошёл сюда? — спросил он. — Она сказала, что не знает тебя. Вообще не знает. И что хочет познакомиться. С настоящей. Не с певицей, не с дочерью, не с мечтой. А с тобой.
Лина отвернулась. Её плечи дрожали.
— Слишком поздно, — сказала она. — Я уже здесь.
— Здесь нет жизни, — сказал Смотритель. — Здесь только тишина и пустота. И ты это знаешь, иначе зачем бы ты создала этот театр? Зачем бы пела для пустого зала?
Она молчала.
Смотритель поднялся.
— У нас мало времени, — сказал он. — Моя нить здесь слабеет с каждым мгновением. Если я не успею вывести тебя — мы оба останемся здесь навсегда.
— Останься, — вдруг сказала Лина. — Здесь хорошо. Я буду петь для тебя.
Смотритель покачал головой.
— Я не могу, — сказал он. — Моё место там, где люди запутываются в своих нитях. А ты… ты уже не запуталась. Ты просто боишься сделать шаг.
Он протянул ей руку.
— Идём. Там, снаружи, ждёт женщина, которая готова впервые за двадцать лет посмотреть на свою дочь, а не на свою мечту. Она зовёт тебя. Не голосом, которым поют. А тем, который всю жизнь затыкала.
Лина смотрела на его руку.
— А если она снова начнёт? — спросила она. — Если я вернусь, а она снова…
— Тогда ты снова сбежишь, — сказал Смотритель. — Но уже сама. Не во сне, а наяву. Уйдёшь из дома, снимешь комнату, будешь пить холодный чай, если захочешь, и петь только тогда, когда захочется тебе. Это будет трудно. Но это будет твоя жизнь. Настоящая.
Лина медленно подняла руку.
И в этот момент театр начал рушиться.
Золотая лепнина осыпалась серой пылью, бархатные кресла проваливались в пол, сцена трескалась под ногами. Смотритель почувствовал, как его собственная нить натянулась до предела — вот-вот лопнет.
— Она зовёт! — крикнул он, перекрывая грохот. — Слышишь?
Лина замерла.
Сквозь шум разрушающегося театра пробивался звук. Тонкий, неуверенный, дрожащий. Это был не голос — это был всхлип. Потом слово. Потом ещё одно.
— Лина… доченька… прости… пожалуйста, вернись… я больше не буду… я просто хочу тебя увидеть… настоящую… пожалуйста…
Элиана не умела петь. Её голос был хриплым, срывающимся, некрасивым. Но он был настоящим.
Лина заплакала.
Схватила руку Смотрителя.
И мир рухнул.
Смотритель открыл глаза.
Он лежал на траве в саду, рядом с Линой. Над ними склонялась Элиана, бледная, с мокрым от слёз лицом. Она держала дочь за руку.
— Лина, — прошептала она. — Лина, пожалуйста…
Девушка вздохнула.
Глубоко, судорожно, как человек, который долго не дышал. Её глаза открылись. Они смотрели на мать, и в них не было ни страха, ни ненависти, ни покорности. Было удивление. И неуверенность. И что-то ещё, чему Смотритель не мог подобрать названия.
— Мама? — сказала Лина. Голос у неё был тихим, слабым, совсем не таким, как в театре. — Ты плачешь?
— Я… — Элиана сглотнула. — Я думала, что потеряла тебя.
— Потеряла, — сказала Лина. — Но теперь… наверное, можно попробовать снова?
Она говорила медленно, будто училась заново складывать слова.
— По-другому, — добавила она. — Я не хочу быть твоей мечтой. Я хочу быть… дочкой. Просто дочкой.
Элиана кивнула. Не смогла вымолвить ни слова — только обняла Лину, прижала к себе и замерла.
Смотритель поднялся. Взял посох. Он чувствовал себя чужим в этом саду, среди этих двух женщин, которые только начинали учиться быть друг с другом настоящими.
— Постойте, — сказала Лина, когда он уже направился к воротам. — Кто вы?
Смотритель обернулся.
— Тот, кто иногда напоминает, что нити можно распутывать. Даже те, что кажутся вечными.
Он вышел за ворота и остановился, чтобы перевести дух.
С его собственной нитью было всё в порядке — она выдержала. Но он чувствовал странную тяжесть в груди, будто после долгой болезни. Возможно, так и было. Возможно, каждый раз, когда он входил в чужой сон, часть его оставалась там.
Он посмотрел на дом с высокими окнами. Нити внутри него больше не были гладкими и правильными. Они запутались, переплелись, стали живыми — с узелками, разрывами и новыми, ещё не окрепшими связями.
Идеальная жизнь погибла.
Настоящая только начиналась.
Смотритель улыбнулся и пошёл прочь.
Впереди его ждала каморка, холодный чай и тишина. Но тишина эта была правильной. Потому что где-то в городе, возможно уже сейчас, рождались новые узлы.
И он будет рядом, чтобы увидеть их.
В третьей главе «Цвета Обрыва» Смотритель столкнётся с аномалией, которой никогда раньше не видел: нити целого квартала начинают терять цвет, становясь серыми. Источник — художник, который рисует пустоту. И чтобы остановить «серую чуму», Смотрителю придётся сделать то, что он никогда не делал, — нарушить главный запрет.