Таня и Андрей жили в трехкомнатной квартире на северо-западе Москвы, Именно здесь, в этих стенах, она научилась ненавидеть имя, которое нельзя было произносить вслух, — Вероника.
Все началось не вчера и даже не в прошлом году, а в самом начале их отношений, когда они с Андреем только-только съехались, ходили по вечерам за дешевым вином и строили планы на отпуск в Анапе. И вот тогда, на втором или третьем месяце их беззаботной жизни, из прошлого Андрея материализовалась Вероника, его давняя любовь. С ней он когда-то учился на одном факультете и которая, как выяснилось, всегда считала, что Андрей — это ее запасной аэродром.
Андрей, надо отдать ему должное, не скрывал. Он пришел тогда вечером, сел на кухне, долго мял в руках пачку сигарет и сказал тихо: «Тань, она позвонила. Говорит, что поняла все. Я не знаю, что делать».
Таня, которая в свои двадцать три была еще той гордячкой, посмотрела на его растерянное лицо, на эту вечную его привычку перекладывать ответственность на других, и сказала ледяным тоном:
— Ну и иди. Если не знаешь, то иди. Я тебя держать не буду.
— Ты серьезно? — спросил Андрей, и в его глазах уже горел огонек свободы, который Таня потом будет вспоминать в три часа ночи, глядя в потолок и кусая подушку, чтобы не завыть.
— Абсолютно, — ответила Таня.
Она уже через минуту поняла, что совершила чудовищную ошибку, позволив ему уйти так легко, без скандала, без битья посуды. Отпустила, как кота, который гуляет сам по себе.
Они не повстречались тогда и месяца. Вероника, получив подтверждение того, что Андрей по-прежнему готов бросить все к ее ногам, быстро потеряла интерес. Потому что такие, как Вероника, любят не самих мужчин, а процесс их перетягивания. Тот сладкий момент, когда чужая женщина остается в дурах, а ты выходишь победительницей, даже не собираясь ничего строить всерьез. И Андрей, глупый, наивный Андрей, который искренне поверил, что Вероника наконец-то его полюбила, оказался выброшен на помойку уже через три недели. Тогда он приполз обратно к Тане, с букетом из осыпающихся пионов, которые он купил в переходе метро, и сказал то, что Таня так хотела услышать: «Прости. Это была ошибка. Только ты, поняла? Только ты».
И Таня, которая не могла ни с кем встречаться, потому что все время тянуло к Андрею, которая по ночам листала его страницу в соцсетях и видела фотографии с Вероникой, где они счастливо улыбались в каком-то парке, — Таня тогда не выдержала. Она приняла его обратно. Сказала себе, что надо прощать, что Андрюша ошибся, и главное, что вернулся.
С тех пор прошло двенадцать лет. Двенадцать лет брака, двое детей — Кирилл и Маша, общий быт, общая ипотека, общие друзья, которые и не помнили уже про ту историю, потому что для них Андрей и Таня всегда были идеальной парой, на которую равняются.
Но Таня помнила. Она помнила все. И последние полгода, когда ей стукнуло тридцать пять и гормоны, видимо, устроили в ее организме какой-то зверский переворот, эти воспоминания полезли наружу с такой силой, что она начала задыхаться. Каждое утро, когда Андрей надевал свой галстук и чмокал ее в щеку, она чувствовала, как внутри поднимается волна тошнотворной злобы. Ей казалось, что на ее месте могла быть Вероника, что это Вероника сейчас пьет кофе на их кухне, а Таня — где-то там, в прошлом, брошенная и забытая. Имя Вероника стало для нее триггером. Если она слышала его в детской поликлинике, когда вызывали какую-нибудь девочку, или в кино, где героиню звали Вероникой, или просто в разговоре знакомых, которые упоминали кого-то с таким именем, у нее начинала дергаться щека.
Расставаться было не вариант. Таня это понимала железно. Во-первых, дети — Кириллу одиннадцать, Маше семь, они обожали отца, и развод стал бы для них травмой, которую Таня не имела права им наносить. Во-вторых, ипотека. В-третьих, работа, где Таня была рядовым менеджером в отделе закупок, и ее зарплаты едва хватило бы на съемную однушку где-нибудь в Химках, не говоря уже о содержании детей. В-четвертых, ей было просто страшно. Страшно начинать сначала в тридцать пять с двумя детьми.
И все равно она постоянно думала о том, что, если бы у нее была хоть капля уважения к себе, она бы не вернула его тогда, двенадцать лет назад. Не взяла бы обратно это чужое, побывавшее в руках Вероники тело, не позволила бы себе быть запасным вариантом, той, к кому приходят, когда не сложилось с другой. И эта мысль разъедала ее изнутри хуже любой кислоты.
Однажды вечером, это было в пятницу, Андрей пришел с работы раньше обычного, с бутылкой вина. Он прошел на кухню, поставил вино на стол, открыл холодильник, достал сыр, нарезал его, а потом повернулся к Тане, которая мыла посуду, и сказал:
— Тань, присядь. Поговорить надо.
— Я слушаю, — не оборачиваясь, ответила Таня, потому что уже слышала тон человека, который сейчас начнет говорить гадости, но сделает это с максимально добрым лицом.
— В общем, — Андрей почесал затылок, сел на табуретку и принялся вертеть в руках бокал, — у нас через две недели встреча выпускников. Ну, нашего факультета. И я подумал, может, сходим?
— Сходим, — сухо ответила Таня. — О чем разговор? Сходим и сходим.
— Ну, там… — Андрей замялся, и Таня, наконец, выключила воду, вытерла руки полотенцем и медленно повернулась к нему, глядя в упор. — Там будет Вероника.
Имя просвистело, как нож, брошенный в стену. Таня почувствовала, как кровь сначала прилила к лицу, а потом отхлынула. Она смотрела на Андрея, на его виноватое лицо, на дурацкий бокал, который он крутил, и ей захотелось схватить этот бокал и разбить ему об голову.
— И? — спросила она шипящим голосом.
— Ну что «и»? — Андрей пожал плечами, делая вид, что не понимает. — Я просто предупреждаю. Чтобы ты была готова. Может, не пойдем, если ты не хочешь.
— А ты хочешь? — спросила Таня, подходя к столу и садясь напротив него, так близко, что между ними оставалось всего полметра.
— Я? — Андрей удивился, как будто этот вопрос был для него полной неожиданностью. — Ну, хотелось бы, конечно, одногруппников увидеть. Давно не видел ребят. Но если для тебя это проблема…
— Для меня это не проблема, — перебила его Таня, хотя она уже чувствовала, как внутри закипает ярость. — Только, знаешь что? Это имя я слышать не могу. Потому что каждый раз, когда я его слышу, я вспоминаю, как ты от меня ушел к этой… и как ты потом вернулся, когда она тебя выкинула.
— Таня, Боже, — Андрей отставил бокал и потер лицо руками. — Сколько можно? Прошло двенадцать лет! У нас дети, семья. Какое это теперь имеет значение?
— Огромное значение! Для тебя, может, и нет. Ты-то получил свое — погулял с ней, развлекся, потом вернулся к удобной, домашней Тане, которая всё простит, всё забудет. Будет детей растить, ужины готовить, а ты будешь ходить на встречи выпускников и смотреть на свою Веронику!
— Ни на кого я не буду смотреть! — Андрей тоже начал повышать голос. — Ты что, совсем дура? Я тебя люблю, я с тобой живу, я с тобой детей завел! А ты мне сейчас двенадцатилетней давностью в лицо тычешь! Может, тебе еще вспомнить, как ты с этим, как его, с Пашкой, целовалась на Новый год до меня?
— Не смей! — Таня вскочила, опрокинув стул. — Не смей сравнивать дурацкий поцелуй в новогоднюю ночь, когда мы еще не были вместе! А ты ушел к другой, когда мы уже жили вместе, когда я верила, что у нас всё серьезно! Ты выбрал ее, Андрей! Ты выбрал ее, а не меня! И вернулся, только когда она тебя послала!
— Да что ты понимаешь? — Андрей тоже вскочил, и теперь они стояли друг напротив друга на кухне, в этой их уютной кухне с желтыми шторами и магнитами на холодильнике. — Я был молодой, глупый! Я ошибся! Каждый имеет право на ошибку!
— Имеет! — закричала Таня, и голос ее сорвался на хрип. — Имеет право! Но я имею право это не забывать! Ты думаешь, если ты сказал «прости», то всё стерлось? Для тебя стерлось, а для меня нет! Я каждый день, слышишь, каждый день просыпаюсь и думаю: а что, если бы она тогда не бросила тебя? Ты бы вернулся? Нет! Ты бы так и жил с ней, а я бы так и осталась той, кого бросили!
— Это бред! — Андрей махнул рукой, отступил на шаг, ударился спиной о холодильник, и несколько магнитов упало на пол. — Ты сама себе это придумала! Ты просто хочешь меня мучить! У тебя, может, депрессия? Сходи к врачу!
— Это у меня депрессия? — Таня засмеялась, но в смехе этом не было ни капли веселья, только злоба и боль. — У меня депрессия, потому что я не хочу идти туда, где будет баба, с которой ты мне изменял? Ты меня за идиотку держишь?
— Я тебя ни за кого не держу! — рявкнул Андрей. — Я тебя предупредил по-человечески! Если не хочешь — не идем! Но ты, конечно, должна была устроить сцену, как всегда! Потому что ты без сцен не можешь!
— Как всегда? — Таня подошла к мужу вплотную, ткнула пальцем ему в грудь. — А когда я еще устраивала сцены, расскажи мне? Двенадцать лет я молчала! Двенадцать лет я глотала эту обиду, потому что боялась, что ты опять уйдешь! Потому что думала, что если буду хорошей, удобной, то ты меня не бросишь! А ты, оказывается, даже не понимаешь, что со мной происходит!
— А что с тобой происходит? — Андрей перехватил ее руку, сжал запястье до боли и посмотрел ей в глаза то ли злостью, то ли испугом. — Объясни мне, что с тобой происходит, потому что я, блин, не понимаю! Живем нормально, дети, работа, в прошлом году в Турцию летали, всё как у людей! А ты мне сейчас говоришь, что двенадцать лет страдала? Ты что, ненормальная?
— Отпусти, — сказала Таня тихо, и он отпустил. — Да, ненормальная. Я ненормальная, потому что каждый раз, когда ты меня обнимаешь, я думаю, что этими же руками ты обнимал ее. Каждый раз, когда ты меня целуешь, я думаю, что ты целовал ее. И когда мы с тобой занимаемся любовью, я иногда закрываю глаза и представляю, как вы занимались этим с ней. И меня тошнит, Андрей. Меня тошнит от этого. Двенадцать лет меня тошнит.
Андрей стоял, привалившись к холодильнику, и смотрел на Таню так, будто видел ее впервые.
— Так, — сказал он наконец, выдохнув. — Так. Значит, ты меня столько лет ненавидишь. Значит, ты на самом деле не простила. Значит, все эти годы, когда я думал, что у нас всё хорошо, ты меня презирала.
— Я не презирала, — Таня покачала головой. — Я пыталась простить. Я очень старалась. Я думала, что если буду хорошей женой, если рожу детей, если мы купим квартиру, если я забуду про Веронику, то всё пройдет. Но не прошло. Понимаешь? Не прошло. Она здесь, внутри меня, сидит, как заноза. И я не знаю, как ее вытащить.
— И что ты хочешь? — спросил Андрей, и голос его стал безжизненным. — Чтобы я сейчас перед тобой на колени встал? Чтобы я каждый день просил прощения? Что мне сделать, Таня? Скажи, и я сделаю.
— Я не знаю, — прошептала Таня и села на стул, потому что ноги ее больше не держали. — Если бы я знала, мы бы не сидели здесь. Я не знаю, как простить тебя окончательно. Я не знаю, как перестать думать о том, что я была для тебя вторым выбором.
— Ты не была вторым выбором. Я просто… я просто дурак был. Я думал, что мне нужно то, чего у меня нет. А когда получил, понял, что это не то, что мне нужно. Я тебя выбрал, Таня. Я тебя выбрал тогда, когда вернулся. И каждый день выбираю.
— А если бы она не бросила тебя? — снова спросила Таня, и вопрос этот был для нее тем самым, который мучил ее двенадцать лет. — Если бы она не бросила, ты бы вернулся?
Андрей молчал. Молчал долго, так долго, что тиканье часов стало невыносимым. Тане показалось, что она сейчас закричит от этого молчания, от этого его лица, на котором было написано, что он ищет слова, чтобы соврать ей красиво, но не находит, потому что правда слишком уродлива.
— Не знаю, — сказал он наконец, и это было честнее, чем любое «да» или «нет». — Честно, не знаю. Мне тогда казалось, что я ее люблю. Но это было не любовь. Это была… одержимость какая-то. Дурь. А ты... ты была моим домом. И я вернулся домой.
— Ты вернулся, потому что она тебя выгнала, — горько усмехнулась Таня. — Не надо приукрашивать. Если бы она сказала: «Андрюша, я ошиблась, давай попробуем еще раз», — ты бы ушел. Ты бы ушел от меня и от детей. Я права?
— Детей тогда не было, — тихо сказал Андрей.
— Но сейчас они есть. А если бы она сейчас пришла, позвонила, сказала, что хочет вернуть тебя, ты бы ушел?
— Таня, ты меня сейчас пытаешь, — Андрей закрыл лицо руками. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты придумывать то, чего нет?
— Потому что я хочу знать правду! Я хочу знать, я для тебя запасной аэродром или нет! Я хочу знать, если бы она щелкнула пальцами, ты бы побежал к ней или остался!
Андрей убрал руки от лица и посмотрел на Таню. Взгляд его был тяжелым, и в этом взгляде было что-то, что Таня боялась увидеть.
— Не знаю, — повторил он. — Я не знаю, как это проверить. Я знаю только, что сейчас я здесь, с тобой. И я никуда не хочу уходить. Но если тебе нужны гарантии, что я никогда, слышишь, никогда даже не посмотрю в сторону другой женщины, я не могу этого дать. Потому что я человек и могу ошибиться. Я могу… не знаю… мне может показаться что-то. Но я не хочу ошибаться. Я хочу быть с тобой. Это ты должна понять.
Таня смотрела на мужчину, с которым прожила двенадцать лет, который был отцом ее детей, который знал все ее привычки, все родинки на ее теле, все ее страхи, и вдруг она поняла, что он для нее чужой. Не потому, что он ушел к Веронике тогда, а потому, что сейчас, в эту минуту, он не мог сказать ей простую вещь: «Я люблю тебя, и никакая Вероника мне не нужна». Он не мог этого сказать. Он говорил какие-то обтекаемые фразы, говорил про ошибки, про то, что он человек, про то, что он не может дать гарантий. И в этой его честности было что-то такое, что Таня ненавидела больше, чем если бы он просто соврал.
— Знаешь что, — сказала она, вставая и двигаясь механически, как робот, — иди ты на свою встречу выпускников. Иди один. Иди и смотри на свою Веронику сколько хочешь. Может, она сейчас свободна. Может, у нее опять появилась потребность в тебе. Иди, я не держу.
— Тань, ты чего? — Андрей встал, подошел к ней, попытался обнять, но она вывернулась из его рук, как змея. — Я не пойду никуда, если ты против. Я же сказал.
— Я не против, — Таня бросила губку в раковину и повернулась к нему с кривой улыбкой. — Иди. В конце концов, это твои друзья, твоя жизнь, твоя Вероника. А я буду здесь. Как всегда. Сидеть и ждать, когда ты вернешься. Или не вернешься.
— Ты меня специально провоцируешь, — сказал Андрей, и в его голосе снова появилась злость. — Ты хочешь, чтобы я не пошел, но говоришь «иди», чтобы потом было за что меня укорить. Ты этим занимаешься двенадцать лет, да? Ты копишь, копишь, а потом вываливаешь?
— А ты бы хотел, чтобы я молчала? — Таня уперла руки в бока. — Ты бы хотел, чтобы я была удобной женой, которая ничего не помнит, ничего не видит, ничего не требует? Извини, но у меня, может быть, тоже есть гордость.
На кухню заглянул Кирилл.
— Мам, вы чего орете? — спросил он.
Таня посмотрела на сына, на его испуганное лицо, и почувствовала, как вся ее злоба моментально сменяется чувством вины. Она подошла к Кириллу, обняла его, прижала к себе.
— Ничего, Кирюш, мы просто разговаривали громко. Иди, всё хорошо.
— Точно? — недоверчиво спросил Кирилл, глядя то на мать, то на отца, который стоял с виноватым видом, привалившись к стене.
— Точно, иди, — сказал Андрей, и его голос вдруг стал мягким. — Мы уже закончили.
Кирилл ушел, шлепая тапками по коридору, и когда хлопнула дверь его комнаты, Таня и Андрей снова остались вдвоем..
— Я не пойду, — сказал Андрей тихо. — Я позвоню организаторам, скажу, что не смогу. Если тебе это так важно.
— Мне важно не это, — Таня покачала головой, и вдруг почувствовала такую усталость, что ей захотелось просто лечь на пол и не двигаться. — Мне важно, чтобы ты понял. Я не могу больше жить с этим. С этой мыслью, что я была второй. Что я тебя не простила по-настоящему, а просто задвинула обиду под ковер, и она там лежала, росла, и теперь она такая, что я уже задыхаюсь.
— И что делать? — спросил Андрей, и в этом вопросе не было ни сарказма, ни злости, только искреннее недоумение.
— Я не знаю. Может, нам к психологу сходить. Вместе. Потому что я одна не справляюсь. Я пыталась двенадцать лет, у меня не получилось.
— К психологу? — Андрей скривился. — Ты серьезно? Мы будем чужим дядькам рассказывать, как я к бабе ушел двенадцать лет назад?
— Мы будем рассказывать, как я не могу это пережить, — твердо сказала Таня. — Или ты хочешь, чтобы я тебя ненавидела всю жизнь? Чтобы мы развелись, когда дети вырастут, и ты будешь удивляться, почему так вышло? Или ты хочешь, чтобы я молчала дальше, улыбалась, готовила ужины, а по ночам плакала в подушку?
— Я не хочу, чтобы ты плакала, — Андрей подошел к ней, взял ее за плечи, и на этот раз она не отстранилась, потому что сил уже не было. — Я не хочу. Просто… я не знаю, как это исправить. Я не могу вернуться в прошлое и сделать по-другому. Я не могу сказать той Веронике, чтобы она не звонила. Я не могу… я не могу перестать быть тем, кем я был.
— Я не прошу тебя перестать, — Таня уткнулась лицом ему в плечо. — Я прошу тебя помочь мне это пережить. Потому что я одна не могу. Я не могу простить тебя окончательно. Мне нужна помощь. И если ты не пойдешь со мной к психологу, если ты не захочешь это делать, значит, тебе на самом деле плевать. Значит, тебе важно только, чтобы было удобно. Чтобы я не ныла.
— Хорошо, — сказал Андрей, и в этом «хорошо» было столько обреченности, как будто он подписывал приговор самому себе. — Хорошо, схожу я к твоему психологу. Если ты считаешь, что это поможет. Я не хочу тебя терять.
— Тогда помоги мне, — прошептала Таня. — Помоги мне тебя простить. Потому что я хочу. Я очень хочу. Но у меня не получается.
— Я помогу. Я сделаю всё, что нужно. Только давай не будем больше сегодня. Давай просто ляжем спать.
Таня кивнула, и они пошли в спальню, оставив на кухне грязную посуду, разлитое вино и мокрую скатерть.
И Таня знала, что утром ничего не изменится. Имя Вероника по-прежнему будет жечь ей горло, воспоминания по-прежнему будут возвращаться, и ненависть, которую она копила двенадцать лет, не исчезнет от одного обещания сходить к психологу.