первая часть
Который всё просчитал, который использовал свою инвалидность как прикрытие. Полина почувствовала, как ноги становятся ватными. Она опёрлась ладонью о стену в прихожей — прямо на крючок с чужими куртками, которые Зоя Петровна вешала так, что для её вещей почти не оставалось места.
— Да ладно тебе, — смеялся Андрей. — Всё будет нормально. Главное, чтобы Галина не проболталась. Она у тебя болтливая. Ты её предупреди. Скажи, что ради детей. Женщины это любят — «ради детей». Сразу рот закрывают.
Галина.
Полина не знала никакой Галины. Или знала? Рябов женился ещё до аварии Андрея. Кажется, его жену звали… Да. Галина. Они однажды пересеклись на каком‑то дне рождения, ещё в первый год её замужества: высокая крашеная блондинка, смеётся слишком громко.
— Всё, Кость, давай. Она с работы сейчас придёт. Часов в шесть обычно. Ага. Звони, если что. Да, пока.
Тишина.
Полина ещё секунд десять стояла в прихожей. Потом очень осторожно подняла с пола сумку с продуктами, так же бесшумно, как поставила. Развернулась, открыла дверь так же тихо, как входила, вышла на лестничную площадку и закрыла за собой.
Только тогда позволила себе вдохнуть до конца. Она стояла на третьем этаже, спиной к стене с осыпающейся штукатуркой, с сумкой, в которой лежали кабачок, пачка гречки и куриное филе на ужин. За дверью её муж — человек, которому она отдала пять лет жизни, — только что говорил о какой‑то схеме, деньгах, адвокатах и о том, что она «ничего не знает».
Она и правда не знала. Но теперь знала, что не знает. И это было только начало.
Снизу хлопнула подъездная дверь, по лестнице кто‑то начал подниматься. Полина натянула на лицо привычную маску усталого нейтралитета — ту самую, что давно носила как рабочую форму.
Мимо прошла соседка с пятого, кивнула. Полина кивнула в ответ, снова достала ключи, снова подошла к двери. На этот раз повернула их громко, как всегда. Вошла, поставила сумку и бросила в сторону комнаты обычное, ни к чему не обязывающее:
— Я пришла.
— Слышу, — отозвался Андрей.
Голос был привычный — вялый, больной.
Полина прошла на кухню, включила чайник. Смотрела, как по стенкам чайника медленно собираются первые пузырьки. Она ещё не знала, что делать с тем, что услышала. Но точно знала одно: больше она не плакала об Илье.
Зоя Петровна вернулась в половине седьмого. Полина слышала её тяжёлые шаги на лестнице.
Полина слышала, как Зоя Петровна поднимается — с остановкой на каждом пролёте, с тем самым покашливанием, что началось ещё прошлой зимой и так и не прошло. Полина давно уговаривала её сходить к терапевту, но та отвечала, что «терапевты сейчас не лечат, а пугают», и что своё здоровье она знает лучше любого врача.
Дверь открылась. Зоя Петровна вошла, не разуваясь сразу: сперва, как обычно, огляделась, будто проверяя, всё ли на местах, ничего ли не сдвинуто без её ведома.
— Андрей поел? — спросила она вместо приветствия.
— Да, — откликнулась Полина из кухни. — В шесть. Суп и котлету.
— Котлету, — повторила Зоя Петровна с лёгким сомнением, словно сама котлета могла быть симптомом чего‑то подозрительного. — Он же говорил, что от котлет у него изжога.
— Он сам попросил котлету.
— Ну, раз попросил.
Повисла пауза, густая, полная невысказанного: «хотя мог и не знать, что ему потом будет плохо». Полина молча вытерла руки полотенцем. Пять лет она либо отвечала на такие реплики, либо помалкивала, и молчание оказалось единственной рабочей стратегией. Зоя Петровна не искала разговора — она искала поверхность, о которую можно точить своё недовольство.
Свекровь прошла к Андрею без стука — разумеется, в эту комнату никто никогда не стучал. Это был её сын, её территория, её право. Сквозь стену доносились приглушённые голоса: Зоя Петровна говорила мягко, почти нежно, тем особым тоном, который берегла только для него. Андрей отвечал коротко, а потом вдруг тихо рассмеялся, и Полина застыла у плиты.
За целый день, пока она кормила его, убирала, спрашивала, как он себя чувствует, он не смеялся ни разу.
Она стала накрывать на стол — механически, по памяти: тарелки, ложки, хлеб, солонка. Движения отточенные, автоматические, как у человека, который делал это тысячу раз и сделает ещё тысячу. Мозг в это время работал отдельно, сам по себе, перебирая услышанное в прихожей, как перебирают чётки, медленно, по одному: схема. Деньги. Константин Рябов. Адвокат. Суд.
Что за схема? Когда? Ещё до аварии или уже после? До аварии Андрей был прорабом в средней строительной фирме — ничего особенного, обычная компания без громкого имени.
Полина никогда не вникала в его рабочие истории: он не рассказывал, она не спрашивала, считая, что это его мир, его заботы, а её дело — дом. Классическое распределение ролей, в котором она раньше не видела ничего тревожного, теперь казалось ей опасной слепотой.
После аварии все деньги легли на неё. Страховая выплатила меньше обещанного, юрист, которого они тогда наняли, оказался вялым и безинициативным, до суда так и не дошло. Дальше — его пособие по инвалидности, её зарплата в архиве, небольшая пенсия Зои Петровны. Концы с концами сводили буквально, иногда до последней копейки. Полина давно перестала покупать себе лишнее: последние сапоги брала два года назад, на распродаже. И вот теперь вспоминались слова Андрея о деньгах — тех самых, что «целы», что оформлены на Рябова.
Зоя Петровна вышла из комнаты и остановилась в дверях кухни, следя за тем, как Полина режет хлеб.
— Ты ела сегодня? — спросила она.
Тон был не заботливый, а проверяющий.
— Да, — ответила Полина.
— Вид у тебя нехороший.
— Устала.
— Все устают, — отрезала Зоя Петровна.
Она подошла к холодильнику, открыла дверцу, посмотрела внутрь, будто что‑то проверяя, и так же бесцельно захлопнула.
— Я сегодня у Тамары была. Ты её не знаешь, старая моя соседка. У неё внук в прошлом году женился, так жена у него такой дом ведёт — загляденье. И работает, и всё успевает.
Полина промолчала. Это был привычный жанр — рассказы о чьей‑то примерной жене, в которых ни разу не звучало её имя, но каждый намёк попадал точно в цель.
— Я ничего не говорю, — добавила Зоя Петровна, что неизменно означало: как раз говорит.
— Просто у людей получается. Если стараться.
— Зоя Петровна, — ровно сказала Полина. — Суп на плите, второе в холодильнике, под плёнкой. Я сегодня лягу рано, голова болит.
Свекровь помолчала, потом смягчила голос — тем примирительным тоном, который включала, когда чувствовала, что перегнула:
— Ладно. Иди ляг. Я сама с Андрюшей посижу.
Андрюша — пятидесятилетний мужчина с мутным прошлым и неизвестными деньгами. Андрюша.
Полина взяла телефон и ушла в спальню — ту самую, где уже два года жила одна: для Андрея оборудовали отдельную комнату с медицинской кроватью и всем необходимым.
Спальня была её единственным личным пространством — восемь квадратных метров, где можно было закрыть дверь и ничего не слышать. Она легла поверх покрывала, не раздеваясь, уставилась в потолок. Потом взяла телефон и начала писать. Не Илье — ни тогда, ни сейчас, это было бы слишком. Она написала подруге:
«Таня, ты случайно не знаешь, как проверить, есть ли на человека судебные дела? Спрашиваю для себя».
Отправила — и сразу пожалела: слишком конкретно, слишком странно, Таня начнёт расспрашивать. Но Таня ответила неожиданно быстро и по делу: есть сайт судебных решений, там всё открыто. «Что случилось?» Полина набрала: «Потом расскажу. Спасибо» — и открыла браузер.
Нужный сайт нашёлся быстро. Она ввела: «Рябов Константин», отчества не знала, город указала свой. Результатов было несколько. Полина листала, щурясь на экран в темноте. Три дела — административные, мелочь. Четвёртое — гражданское. Дата — этот год, два месяца назад. Истец — какое‑то товарищество, строительная компания, название ей ни о чём не говорило.
Ответчик: Рябов Константин Игоревич.
Формулировку иска она прочитала дважды, потому что с первого раза не поверила: незаконное присвоение средств долевого строительства. Сумма — почти восемнадцать миллионов.
Полина опустила телефон на грудь и снова уставилась в потолок. Восемнадцать миллионов. Долевое строительство.
Та самая сфера, где Андрей работал прорабом. Та самая строительная компания — или похожая на неё, — откуда он ушёл на больничный и не вернулся. И вдруг выходило, что, возможно, ушёл он не только потому, что упал. А упал в очень удобный момент.
Она лежала так минут двадцать, не шевелясь. За стеной негромко гудел телевизор в комнате Андрея, Зоя Петровна о чём‑то говорила, Андрей иногда вставлял по слову. Обычный вечер, как сотни до этого.
Потом Полина поднялась, подошла к зеркалу в темноте, не включая свет. Вглядывалась в размытое отражение: тёмный силуэт женщины средних лет с опущенными плечами и глазами, которые уже ничему не удивляются. Потом взяла телефон и написала ещё одно сообщение.
продолжение