Москва, середина 1990-х. Бывший инженер, а теперь маклер Аркадий Ларин работает в маленьком агентстве недвижимости с громким названием «Этаж и Партнёры», где из «партнёров»: он сам, бухгалтерша тётя Зина и директор, который появляется только когда нужно забрать деньги или спрятаться.
Аркадий умеет главное: слушать, врать без злобы, договариваться без угроз и чувствовать людей раньше, чем они сами понимают, чего хотят. А хотят все разного: одни - разъехаться после развода так, чтобы никого не убили табуреткой; другие - срочно продать квартиру и купить ларёк; третьи - обменять комнату на однушку, однушку на двушку, двушку на мечту и ещё чтобы никто не узнал про внезапно объявившегося родственника из Твери.
Однажды Аркадию в руки попадает большая, почти невозможная сделка: распутанная на словах, но совершенно безумная на практике цепочка из нескольких квартир, коммуналки, загородного дома с мутной историей, недоприватизированной жилплощади и людей, которые друг другу врут не меньше, чем государству. Если он её закроет,- вытащит себя из долгов, спасёт агентство и, возможно, начнёт новую жизнь. Если нет, останется должен всем: клиентам, бандитам, судьбе и собственной совести.
На фоне хаоса 90-х Аркадий бегает между БТИ, нотариусами, рынками, кухнями, телефонными будками и чужими семейными войнами. Он видит, как люди торгуются не только за метры, но и за шанс начать сначала. И в какой-то момент понимает, что сам давно живёт по временной прописке , как в профессии, так в любви, и самое неприятное - в собственной жизни.
Это роман о том, как в эпоху, когда у всех всё ехало, держаться можно было только на языке, нервах, смекалке и способности смеяться в тот момент, когда впору плакать.
Глава 1.
Когда вам говорят: «Там простая продажа, интеллигентная семья, без сюрпризов», это значит, что либо человек никогда не был на рынке недвижимости, либо хочет, чтобы сюрприз случился не с ним.
Мне это сообщил Эдуард Самсонович Пташко, директор агентства «Этаж и Партнёры», человек, который умел одновременно пахнуть дорогим одеколоном, вчерашним коньяком и неприятностями.
-Аркадий, - сказал он, поправляя галстук цвета неудачного борща, - съезди на Сокол. Хорошая квартира. Наследство. Культурные люди. Просто посмотри, поговори, оцени.
-Когда ты говоришь «культурные люди», у меня начинает чесаться паспорт, - сказал я.
-А когда ты говоришь «не поеду», у тебя начинает чесаться кошелёк, - парировал он. - Комиссия там приличная.
Это был сильный аргумент. В девяносто пятом году аргументы вообще делились на три категории: деньги, связи и возможность уйти с места разговора на своих ногах. Деньги пока побеждали.
Я записал адрес на обороте рекламки «Купим ваучеры дорого», сунул блокнот в карман и пошёл ловить машину.
Москва того времени не ехала, она металась. Люди метались, деньги метались, цены метались, государство металось так, будто само не знало, у кого сегодня прописано. На остановках торговали всем: сигаретами, книгами, колготками, надеждой. У метро мужик продавал турецкие куртки и рядом же объяснял кому-то, как правильно делить трёшку после развода, если тёща против.
Я, кстати, мог бы вмешаться и помочь. Но у меня был Сокол, интеллигентная семья и предчувствие, что к вечеру я буду очень хотеть выпить.
Дом оказался сталинский, с подъездом, который ещё помнил приличных людей и не верил в происходящее. На стене висели почтовые ящики, у которых был такой вид, будто они тоже пережили приватизацию, но морально пока не согласились.
Дверь мне открыла женщина в длинном халате и жемчуге. Жемчуг был настоящий или очень на него обиженный.
- Вы от агентства? - спросила она, глядя на меня так, словно я пришёл снять показания со стены.
- Я от жизни, - сказал я. - Но формально да, от агентства.
- Проходите. Только сразу предупреждаю: брат будет мешать.
- А муж?
- Муж уже не мой.
- Это облегчает работу.
- Нет, - сказала она. - Это и есть работа.
Так я познакомился с Жанной Свиридовой, хозяйкой квартиры, женщины с лицом актрисы из фильма про моральный выбор и голосом человека, который давно сделал все выводы за себя и за других.
В прихожей стояло пианино.
- Почему пианино в прихожей? - спросил я.
- Потому что в гостиной спит брат.
- А в комнате?
- В комнате бывший муж хранит коробки.
- А где живёте вы?
- В правовом вакууме, - ответила Жанна. - Проходите на кухню.
На кухне уже сидели трое.
Первый - мужчина лет сорока, крепкий, с носом человека, который всю жизнь спорил не словами. Это был бывший муж, Пётр Свиридов.
Второй - худой, мятого вида субъект в спортивных штанах и с выражением лица «меня не ждали, а я тут прописан». Это был брат.
Третья - бабушка в очках на цепочке, с чайной ложкой в руке и такой осанкой, будто всё происходящее оскорбляло её воспитание. Это, как выяснилось, была тётя из Рязани, временно приехавшая «помочь с вопросом», что в переводе на нормальный язык означало: приехала навсегда и уже выбрала себе комнату.
- Маклер? - с подозрением спросил Пётр.
- Да.
- Нормальный?
- По рынку или по медицине?
- По совести.
- Это не мой профиль, - честно ответил я.
Бабушка фыркнула с достоинством. Брат засмеялся так, будто я бесплатно выступал в цирке.
На столе стояли чайник, сахарница, три чашки и одна отвёртка. Отвёртка в быту - всегда тревожный знак. Она означает, что разговор уже был.
- Значит так, - начал Пётр. - Квартира трёхкомнатная, потолки три двадцать, дом хороший, метро рядом. Хотим продать дорого.
- Кто «хотим»? - спросила Жанна.
- Все заинтересованные стороны.
- Ты не заинтересованная сторона, ты бывшая ошибка, - сказала она.
- Ошибка - это твой брат.
- Мой брат хотя бы не пытался открыть кооператив по продаже копчёной рыбы.
- А твой брат пытался продать сервант соседям, пока мы спали.
- Потому что вы на него орали!
Я молча достал блокнот. У опытного маклера есть два рабочих состояния: когда он говорит и когда он делает вид, что записывает. Второе иногда полезнее.
- Давайте по очереди, - сказал я. - Собственники кто?
На этом месте все заговорили одновременно.
Из потока выяснилось следующее.
Квартира когда-то принадлежала матери Жанны и брата. Потом мать умерла. Потом началось наследство. Потом Пётр ещё не был бывшим, а был очень даже мужем и активно участвовал в ремонте. Потом брат на время переехал «переждать». Потом временно приехала тётя. Потом Пётр с Жанной решили разводиться, но пока не решили, кто из них хуже. И теперь каждый считал квартиру частично своей, морально своей, исторически своей или хотя бы заслуженной по количеству страданий.
- Документы покажите, - сказал я.
Тут наступила пауза. Та самая, после которой приличные люди извиняются, а мои клиенты обычно начинают объяснять.
- Часть у Жанны, - сказал Пётр.
- Часть у нотариуса, - сказала Жанна.
- Часть, возможно, у маминой подруги, - сказал брат.
- А техпаспорт, между прочим, я убрала в надёжное место, - сказала тётя.
- Куда? - спросили все трое.
- Чтобы не потеряли.
Это был сильный ход. Надёжное место в России всегда означает одно и то же: никто никогда не найдёт.
Я посмотрел в окно. Во дворе двое мужчин грузили в «Газель» холодильник, и по тому, как они ругались, было понятно, что этот холодильник тоже участвовал в разделе имущества.
- Хорошо, - сказал я. - Тогда начнём с простого. Кто реально хочет продать квартиру?
- Я, - сказала Жанна.
- Я, - сказал Пётр.
- Я не хочу, - сказал брат. - Но если мне дадут отдельную однушку и сто долларов на жизнь, я рассмотрю.
- Сто долларов? - вскинулась Жанна. - На жизнь?
- А что ты предлагаешь, смерть бесплатно?
Тётя из Рязани поджала губы так, будто брат только что оскорбил не Жанну, а весь Центральный федеральный округ.
- Молодой человек, - сказала она мне, - а вы вообще серьёзный специалист?
- Настолько серьёзный, что пока ещё сижу, - сказал я. - Хотя уже вижу в этой кухне не рынок недвижимости, а гастрольный театр.
Жанна неожиданно засмеялась. Пётр удержался. Брат налил себе чай, как будто победил в малом раунде.
Я попросил показать квартиру.
Гостиная была большой, светлой и почти прекрасной, если не считать коробок бывшего мужа, двух ковров на одной стене и портрета покойной мамы, которая с фотографии смотрела так, будто знала: этим людям нельзя оставлять недвижимость без присмотра.
В маленькой комнате жил брат. Там стояли раскладушка, штанга без блинов, магнитофон и клетка с попугаем по имени Борис. Борис смотрел умнее всех.
- Борис чей? - спросил я.
- Общий, - сказал брат.
- Попугай тут единственный, кто в доле?
- Пока да.
В третьей комнате обосновалась тётя. Там было прибрано, пахло валидолом и яблоками, а на стуле лежала стопка газет, перевязанная бечёвкой так, будто это был стратегический запас информации на случай конца света.
- Я, между прочим, не навсегда, - сухо сказала тётя.
- Конечно, - сказал я. - Временное проживание у нас самая вечная форма быта.
Пока я осматривал квартиру, ко мне подошёл Пётр.
- Послушайте, Аркадий… как вас по отчеству?
- Можно без отчества. Мы же не в санатории.
- Ладно. Аркадий. Скажите честно: это можно продать?
- Продать можно всё, кроме плохого самочувствия и стыда. Но по-разному.
- Нам надо быстро и хорошо.
- Быстро и хорошо - это две сделки. Одна - быстро, другая - хорошо.
- А если совместить?
- Тогда будет весело.
Он посмотрел на меня с уважением человека, который впервые услышал правду в удобной формулировке.
На кухне тем временем назревал новый акт.
- Я никуда не поеду, пока мне не покажут вариант! - говорил брат.
- Тебе бы сначала показать паспорт в химчистку, - отвечала Жанна.
- Ты на что намекаешь?
- Я на запах намекаю.
- Это не запах, это жизнь.
- Тогда жизнь надо проветрить.
- Коллеги, - вмешался я, - если вы хотите продать квартиру, вам придётся хотя бы на час перестать быть врагами народа друг другу.
- Мы родственники, - сказала тётя.
- Я это и имею в виду.
Я сел, положил блокнот на стол и начал раскладывать ситуацию, как карточный фокус, только честный.
- Значит так. Первый вариант - продать квартиру целиком, разделить деньги и дальше уже самостоятельно покупать, кто что может. Минус: вы перегрызёте друг друга на этапе делёжки.
Второй вариант - альтернативная сделка, цепочка. Минус: вы перегрызёте не только друг друга, но ещё и меня.
Третий вариант - ничего не делать. Плюс: всё останется как есть. Минус: всё останется как есть.
- А четвёртый? - спросил брат.
- Четвёртый - чудо. Но у меня по чудесам другой тариф.
Жанна посмотрела на меня внимательно. Так смотрят люди, которые уже устали от катастрофы и прикидывают, не станет ли новый человек просто более вежливой её формой.
- А вы правда можете это разрулить? - спросила она тихо.
- Могу, - сказал я. - Но только если вы мне перестанете врать по мелочи. По крупному всё равно будете, я реалист.
Тётя одобрительно кивнула. Брат возмутился:
- А я, значит, вру?
- Вы, - сказал я, - даже молчите с таким выражением, будто что-то недоговариваете.
В этот момент в прихожей зазвонил телефон.
Не мобильный - до этого счастья страна ещё не доехала массово. Обычный квартирный аппарат, тяжёлый, как семейное проклятие. Жанна пошла отвечать. Через секунду из коридора донеслось:
- Кто?.. Да, здесь… Нет, она не может подойти… А вы вообще кто?..
Потом на кухню вернулась уже не актриса морального выбора, а женщина, которой только что подкинули новое топливо в костёр.
- Это нотариус, - сказала она. - Точнее, помощница. Сказала, что по наследственному делу объявился ещё один претендент.
Молчание было такое, что даже попугай Борис не вставил реплику.
- Какой ещё претендент? - первым выдохнул Пётр.
- Якобы сын маминого второго мужа от первого брака.
- Это кто вообще? - спросил брат.
- Вот именно, - сказала Жанна. - Это кто вообще?
Я медленно закрыл блокнот.
Вот за это я и любил профессию. Только ты решил, что перед тобой обычный квартирный дурдом с разводом, братом и тётей, как судьба поднимает палец и говорит: не торопись, у нас ещё есть сводный родственник из прошлого брака, которого никто не видел, зато он уже, возможно, имеет мнение.
- Ну что, - сказал я. - Теперь сделка стала по-настоящему семейной.
- Это катастрофа? - спросила Жанна.
- Нет, - ответил я. - Катастрофа - это когда горит квартира. А это пока только сюжет.
Пётр встал, прошёлся по кухне и хлопнул ладонью по подоконнику.
- Я так и знал. Я говорил, что надо было всё делать сразу.
- Когда «сразу»? - спросила Жанна. - В тот момент, когда ты вложил деньги в коптильню?
- Не начинай.
- А ты закончи.
Брат вдруг сказал неожиданно разумно:
- Подождите. Если объявился ещё кто-то, может, ничего пока не продавать?
Все посмотрели на него так, будто в комнате заговорил шкаф.
- Вот! - сказал он, воодушевившись. - Видите? Я тоже иногда думаю.
- Это случайность, - сухо сказала тётя.
Я поднялся.
- Слушайте внимательно. Сейчас никто ничего не продаёт. Сначала я еду к нотариусу, выясняю, что за претендент, на каком основании, и как далеко это всё зашло. Потом собираем документы. Все. Не «часть у маминой подруги», не «техпаспорт в надёжном месте», а все. После этого считаем варианты.
- А если этот… сводный… настоящий? - спросила Жанна.
Я пожал плечами.
- Тогда у вас не продажа квартиры. Тогда у вас роман в нескольких томах.
- Смешно вам, - сказала она.
Я посмотрел на неё. На секунду - без шутки.
- Нет. Мне как раз не смешно. Просто если не смеяться, можно начать орать. А это ваш семейный жанр, я в него не лезу.
Она кивнула. Первый честный кивок за всё утро.
Я пошёл в прихожую, надевая пальто. Мимо меня проскользнул брат и шёпотом спросил:
- А отдельную однушку и сто долларов - это совсем бред?- Сто - нет, - сказал я. - Однушка - да.
- А если с окраиной?
- Если с фантазией - то вообще простор.
Он задумался, будто уже видел эту фантазию с видом на железную дорогу.
На лестнице меня догнал Пётр.
- Аркадий.
- Да?
- Только между нами. Если будет шанс решить без брата…
- Не будет.
- А если за деньги?
- Тогда особенно не будет. Вы не первый, кому эта мысль кажется оригинальной.
Он вздохнул.
- Вы неприятно честный человек.
- Это иллюзия, Пётр. Просто у меня времени мало.
Я вышел из подъезда, вдохнул мартовский воздух, в котором смешались бензин, сырость и ощущение, что страна пытается родиться второй раз, но без анестезии.
На углу стоял ларёк, где продавали сигареты, жвачку, растворимый кофе и китайские фонарики. За ним двое мужиков спорили, сколько сейчас реально стоит метр на Аэропорте, если окна во двор и хозяева «срочные». Обычный московский пейзаж: один продаёт квартиру, другой - душу, третий - батарейки. Иногда это был один и тот же человек.
Я достал из кармана мелочь, купил кофе в пластиковом стаканчике и позвонил в агентство из автомата.
Трубку сняла тётя Зина.
- Ну? - сказала она без приветствия. - Интеллигентные?
- Очень, - сказал я. - У них на кухне четыре человека, пять интересов и, возможно, шестой наследник.
- Документы есть?
- В теории.
- Деньги будут?
- В теории.
- А на практике?
- На практике у нас начинается большая, нехорошая и, чувствую, очень доходная история.
Тётя Зина помолчала секунду и произнесла с уважением:
- Значит, живём.
Я повесил трубку и посмотрел на серое небо над Соколом. Небо было как большинство моих сделок: ничего не обещало, но и прямо не отказывало.
Тогда я ещё не знал, что квартира Свиридовых - это не просто продажа. Это первый вагон состава, который потащит за собой коммуналку на Пресне, вдову с дачей без документов, нотариальную помощницу с железными нервами, Вадика Батона, двух исчезнувших мужей, одного живого попугая и меня - человека, который всего-то хотел заработать комиссию и не умереть от чужого быта.
Но рынок недвижимости девяностых был устроен просто: если день начался с фразы «там всё легко», к вечеру у тебя либо аванс, либо нервный тик.
Иногда - и то и другое.