"Не кривые! Они не кривые!"- кричала молодая женщина , всматриваясь в зеркало. На какой-то миг она успокаивалась, разглядывая себя, а потом принималась кричать и стонать с новой силой. Тело её сотрясала нервная дрожь, руки тряслись, голос срывался.
Она сидела посреди большого, местами сильно загаженного и истоптанного множеством ног птичьего двора. Многочисленные его обитатели - куры и пара старых, облезших петухов, гуси и утки, а также несколько тяжеловесных, жирных, медлительных, словно плывущих на заклание, индеек- окружали ее, но держались на небольшом расстоянии, словно оставляя за собой возможность при случае разбежаться и разлететься в разные стороны.
"Не кривые! Нет!" - в очередной раз выкрикнула, срываясь на визг, женщина и затихла . Пара гусынь и несколько кур, расступились, пропуская вперёд знававшую лучшие времена индейку, которая подошла и презрительно клюнув воздух, вдруг заорала что-то на своем на птичьем, а другие подхватили и захлопали крыльями, многие осмелились подойти ближе и гоготали и кудахтали истошно, вытянув длинные грязные шеи, один из петухов, как будто вспомнив времена былой удали приосанился, выставил вперёд тощую жилистую ногу с обломанной шпорой, подёргал головой с драным и печально повисшим гребнем и тусклыми глазами, и натужно хрипло заорал.
"Кривыыыыые! Они кривыыыыые! Они! Кривые!!!" Чудилось женщине в их криках и гоготаньи, хотя по птичьи она не понимала, но здесь словно все сошлось и она услышала то, что старательно пытались донести до нее эти птицы. Уже какое-то время длилась это, и конца края видно не было. Одна из гусынь, вдруг встрепенулась и слегка завалившись на бок гоготнула совершенно пьяным человеческим гоготком, дернулась, прошла пару шагов и завалилась на старую полулысую утку, вовремя подставившую гусыне свое крыло.Вместе, бок о бок они проковыляли из птичьего круга в сарай, почти скрытый пышными кустами жимолости. На какое-то время оставшиеся птицы словно потерялись в пространстве, но через пару минут вернулись к привычным занятиям и снова принялись шуметь, кудахтать и гоготать.
Женщина ещё раз взглянула на себя и в отражении увидела серое, изможденное лицо, вялую шею и швы, которые шли вдоль и поперек, пересекая линии лба и роста волос, грубыми стежками расцветая на ее щеках, висках и скулах. Клочковатые, некогда красивые белокурые волосы безжизненно свисали ей на плечи, напоминая скорее птичий пух, чем прежние локоны. "Не кривые!" - тихо прошептала женщина и бледно-синюшные губы ее безвольно искривились.
"Кривые!"- шипели гуси и гусыни, кудахтали куры и истошно орали два драных петуха. "Кривые! Да ещё мы тебе в карман платья запихнули голубя, самого тощего и мерзкого из нас. Наслаждайся! Это тебе наш знак!"
Какой знак, заплаканная женщина так и не поняла, как и не понял весь птичий двор того, что над каждым из них незримым дамокловым мечом всегда висит их собственный рок.
"Невеста Франкенштейна" (фантазия)