Мастерская помещалась в бывшем цехе завода резинотехнических изделий, который обанкротился ещё в девяностых. Внутри пахло маслом, скипидаром и ещё какими-то остатками химии, въевшейся в стены за полвека. Этот запах не выветривался, даже когда окна открывали настежь. Он становился лишь на время слабее, но никогда не исчезал совсем, напоминая о том, что здесь когда-то делали что-то нужное, а теперь делают нечто, чему никто не знает цены.
Стены мастерской облезли. Краска, когда-то белая, отслаивалась хлопьями, обнажая штукатурку, а штукатурка кирпич. Казалось, что стены сами рассказывают историю своего медленного умирания. Пол заляпан краской всех цветов, какие только можно представить. За десять лет, что Коля снимал это помещение, он вылил на пол больше краски, чем на холсты. Теперь под ногами хрустело нечто, похожее на спёкшуюся корку, в которой можно было разглядеть очертания забытых шедевров.
Посередине мастерской, под единственным окном, выходящим на север, стояло полотно. Огромное. Два на три метра. На полотне нарисованы яркие безумные пятна. Они накладывались друг на друга и смешивались. Из самой глубины картины проглядывало что-то белое, почти прозрачное, что можно было бы принять за свет, если очень долго присматриваться.
Колян стоял перед полотном в футболке, которую когда-то давно перестал стирать, потому что на ней всё равно не было живого места. Краска настолько сильно въелась в ткань, что затвердела и превратила мягкий хлопок в подобие панциря. В руке у Коляна кисть, на которой засохла вся палитра последнего месяца. Он просто стоял и смотрел. Его худое лицо с острыми скулами и провалившимися щеками, сосредоточено до такой степени, что он забыл как дышать.
Он отступил на шаг. Прищурился. Наклонил голову вправо, влево. Потом, не двигаясь с места, медленно вытянул руку с кистью и поставил последний короткий, резкий, почти незаметный мазок, но без него всё было бы не тем.
Колян отбросил кисть. Она ударилась о пол, оставив на бетоне красную полосу. Он шагнул вперёд, обхватив полотно руками, и прижался к нему щекой. Ещё не высохшая краска прилипла к его скуле, оставив жёлтый отпечаток, похожий на клеймо. Он стоял так, закрыв глаза, и чувствовал, как в его груди пульсирует что-то великое.
— Это оно, — сказал он в пустоту глухим срывающимся голосом. — Шедевр. Я чувствую!
Он не обернулся, когда скрипнула дверь, потому что знал, это пришёл Дима. Он всегда приходил в это время после своей работы на студии звукозаписи, которая располагалась этажом ниже. Дима остановился у него за спиной и молча смотрел на полотно. Колян слышал его спокойное дыхание человека, привыкшего ничему не удивляться.
— Красиво, — сказал наконец Дима. — Страшно только. Что это?
Колян оторвался от холста и повернулся. В его глазах, воспалённых от недосыпа и скипидара, горело то, что можно легко принять за вдохновение или начало безумия.
— Это боль мира, пропущенная через призму моего подсознания, — сказал он, и слова его прозвучали не как объяснение, а как приговор. — «Вопль гречки».
Дима хмыкнул. Не зло или насмешливо, а как человек, который слышит нечто, что не может оценить, но знает, что оценить это должен кто-то другой.
— Слушай, Колян, — сказал он, садясь на единственный табурет, не покрытый краской, — А когда ты её продашь? У тебя же денег нет. Завтра за мастерскую платить. Арендодатель сказал, что если ты не заплатишь до пятницы, то всё!
Колян замер. Он посмотрел на холст, а потом на Диму, потом снова на холст.
— Продать? — переспросил он, и в голосе его появилось что-то, похожее на обиду. — Это же шедевр! Его надо показывать в галерее. Третьяковка! Это должно висеть там, где люди платят деньги, чтобы смотреть на искусство, а не там, где… — он запнулся, не найдя слов.
— Чтобы показывать в галерее, нужно имя, — сказал Дима голосом, каким он говорил с музыкантами, когда они не понимали, что записывают не шедевр, а сырой материал, который нужно ещё свести. — А чтобы тебя знали, нужно уже показываться. Ты в ловушке, Колян. Как же ты собрался выставляться без имени?
Колян ответил не сразу. Он стоял перед холстом, и его руки, испачканные краской, висели вдоль тела. Он выпрямился, и в его глазах появилось то, что Дима видел в них много раз. Это та самая уверенность, граничащая с самонадеянностью, которая стала его проклятием и спасением одновременно.
— Мои картины говорят сами за себя, — сказал Колян. — Я отправлю фото в десять галерей и они сами найдут меня. Потому что настоящий талант должен пробиваться сам.
Он подошёл к столу, заваленному тюбиками, палитрами, пустыми банками из-под растворителя, отодвинул гору мусора и достал старый ноутбук с треснувшим экраном, который склеил скотчем после того, как уронил его, когда писал одну из своих самых больших картин.
Колян открыл браузер и нашёл сайты галерей. «Галерея на Солянке». «Победа». «Триумф». «Эрарта». Он не разбирался кто там кураторы, какие направления поддерживают и принимают ли его форматы. Он просто открывал страницы, находил контакты и копировал электронные адреса.
«Здравствуйте, — напечатал он. — Меня зовут Коля. Я художник. Прилагаю фотографию своей последней работы, которая уверен, станет событием в мире современного искусства. Я готов предоставить работу для выставки. Жду ответа».
Он прикрепил фотографию, снятую на телефон с бликами от окна и нажал «отправить». Потом ещё раз. Ещё. И ещё. Он отправил двадцать писем во все галереи, адреса которых нашёл, даже не читая условий и не интересуясь, кто там куратор и что они вообще выставляют.
Колян закрыл ноутбук, откинулся на стуле и посмотрел на холст.
— Всё, — сказал он. — Теперь ждём.
Дима поднялся и похлопал его по плечу, но ничего не сказал. Лишь на пороге обернулся, глянув ещё раз на полотно, Колю и горы пустых пачек из-под гречки, которые громоздились в углу.
На следующее утро Коля проснулся раньше обычного. Спалось плохо. В голове вертелись мысли о письмах, галереях и всемирном признании. Он сел на раскладушку, которая стояла в углу мастерской, быстро натянул джинсы и открыл ноутбук. Почта загружалась медленно. Он ждал, глядя на экран, и его пальцы, ещё хранящие вчерашнюю краску, барабанили по столу дробь, которая становилась всё быстрее и быстрее.
Почта открылась. Два входящих письма. Коля замер. Два письма из двадцати. Он открыл первое. Спам. Какая-то рассылка про акционные предложения на краски, которую он когда-то активировал и забыл. Письмо второе пришло от галереи. «Уважаемый Коля!» — прочитал он, и сердце его забилось быстрее. — «Мы оцениваем качество ваших работ. Для рассмотрения необходимо внести организационный взнос тридцать тысяч рублей. После оплаты мы свяжемся с вами для обсуждения деталей».
Колян прочитал письмо дважды, а потом открыл банковское приложение на телефоне. Баланс четыреста семьдесят рублей. Он смотрел на экран и цифры плыли перед глазами. Они сливались, превращались в такие же яркие безумные пятна как на его картине. Колян поднял голову к облезлому потолку. Сквозь дыру в шифере пробивался солнечный луч и падал прямо на него.
Он закричал. Не проклятия, а просто издал звук, который вырвался у него из груди и наполнил мастерскую хоть чем-то, что держало его в этом пространстве, где он был гением, у которого было всего четыреста семьдесят рублей на счету.
— Я гений, — закричал он и голос его сорвался. — Они хотят с меня деньги! Позорище!
Колян смотрел на картину, которая стояла посреди комнаты. Огромная. Безумная. В её ярких пятнах ему вдруг почудилось что-то насмешливое. Шедевр. Но он не может заплатить за мастерскую. Этот шедевр не может накормить человека, который его создал. Нонсенс!
Он закрыл ноутбук и подошёл к полотну. Протянул руку и коснулся ещё влажного мазка, который оставил вчера. Краска прилипла к пальцу и он посмотрел на неё. Ему вдруг показалось, что это единственное, что у него осталось за душой.
План
Мастерская днём выглядела иначе, чем ночью. Ночью её спасал полумрак. Он скрадывал облезлые стены, прятал горы мусора в углах и превращал трещины в полу в загадочные карты неведомых земель. Днём же, когда свет проникал в помещение, вся нагота этой жизни выступала наружу, и не было места, куда можно было спрятаться от жестокой реальности.
Колян сидел на полу. Вокруг него стояли пустые банки из-под краски. Акрил. Масло. Всё смешалось в общую кучу. Казалось, что банки сами собой выстроились в круг, очерчивая территорию его поражения. На коленях у него лежала последняя пачка гречки. Он держал её в руках, но не смел открыть. Просто держал словно талисман, который уже не помогает, но выбросить жалко. Взгляд его устремлён туда, где у стены стоит его картина «Вопль гречки». Шедевр, который который не может накормить своего создателя.
Дверь скрипнула. В мастерскую вошёл Дима. В руках у него большая картонная коробка с логотипом пиццерии на боку. Запах горячего теста, сыра и томатного соуса заполнил мастерскую и напомнил о том, что есть ещё мир, где люди едят не только гречку, но и пиццу.
Дима поставил коробку на единственный чистый угол стола и открыл крышку. Огромная пицца с толстым слоем сыра, сочными помидорами и базиликом. Вот она жизнь, которой у Коли уже давно нет.
— Угощайся, — сказал Дима, присаживаясь на табурет рядом. — Жалко тебя. Тебе уже наверное гречка в рот не лезет.
Колян не пошевелился. Он сидел на полу, сжимая пачку гречки, и смотрел в одну точку. Бледное лицо. Воспалённые глаза. Но в них, сквозь усталость и голод, пробилось что-то, что заставило Диму отложить кусок пиццы, который он уже взял было.
— Коль, ты чего? — спросил он, и в голосе его появилась тревога. — Забросил писать? У тебя ж кисть обычно из рук не забрать. А сейчас сидишь, как истукан.
Коля медленно повернул голову и посмотрел на Диму так, что тот невольно отодвинулся на табурете.
— Я понял, — сказал Коля глухим голосом словно из бочки. В этой глухоте чувствовалась какая-то странная ясность. — Моя ловушка в том, что я жду, пока галереи меня заметят, а они не замечают, потому что я никто. У меня нет имени и денег, чтобы заплатить «организационный взнос». Для них я пустое место. Всего лишь цифра в статистике непрочитанных писем.
Дима молчал. Он знал это давно, но не говорил, потому что Колян не мог принять жестокую реальность.
— Если я стану известным, — продолжил Коля и его голос набрал силу, — Обо мне заговорят! Моё лицо увидят тысячи! Тогда они сами прибегут. Все без исключения. Только вот как стать известным без денег и галереи?
Он вскочил. Пачка гречки упала на пол и рассыпалась. Зёрна покатились по заляпанному краской бетону и забились в трещины. Коле было всё равно. Он стоял посреди мастерской и его дрожащие руки тянулись к потолку, как будто он хотел схватить невидимую нить, которая связывала его с тем, что он искал.
Дима смотрел на него со страхом в глазах. Он видел этот блеск в глазах художника и раньше. Происходило это перед ночными марафонами и тем, как Колян выбрасывал в окно недописанную картину. После этого он начинал новую, уверенный, что ну уж теперь то точно будет шедевр.
— Э-э-э… — сказал Дима, не зная, что сказать. — Нужно что-нибудь вирусное. Сейчас все так делают. Выставить картину на улице или устроить авторский перформанс. Нужно что-то такое, что заставит людей снимать твои картины на телефоны и делиться с друзьями.
Колян замер. Руки опустились. Он посмотрел на Диму и в его глазах, ещё минуту назад безумных, вдруг проявилась такая ясность, что Диме стало не по себе.
— Перформанс, — повторил Коля, осознавая смысл слова. — Конечно! Я буду рисовать прямо на улице. Я выйду туда, где тусуются люди. Они увидят, как рождается шедевр в прямом эфире. Я буду кричать, что я гений. Пусть снимают и выкладывают. Главное, чтобы меня заметили.
Дима встал. Он подошёл к Коле и положил ему руку на плечо.
— Коль, — сказал Дима, и голос его был тихим, но настойчивым. — Это же кринж. Ты понимаешь? Ты выйдешь на улицу с холстом два на три, встанешь посреди тротуара и начнёшь малевать свои пятна. Люди будут проходить мимо, смеяться, снимать и выкладывать в сеть. Это будет не «гениальный художник», а «очередной чудак». Тебя заберёт полиция и упакует в психушку.
Коля посмотрел на него и улыбнулся такой улыбкой, что Дима тут же убрал руку.
— Кринж — это хайп, — сказал Колян. — А хайп — это известность. Галереи. Признание. Бабло. Я сделаю это.
Он вырвался из рук Димы и побежал к стене, где стояли холсты. Схватил самый большой холст два на три метра и вытащил его на середину мастерской. После этого схватил старый складной мольберт и начал собирать краски. Тюбики летели в рюкзак, падали, катились по полу, но Колян подбирал их и рассовывал в карманы.
Дима стоял у двери и смотрел. Он не знал, что делать. Остановить его или помочь? В итоге, решил ему не мешать. Будь что будет!
***
Тверская улица в полдень. Люди бегут туда и обратно, и в этом движении невозможно различить лиц людей. Город живёт своей жизнью. Машины стоят в пробках и ряды с ними уходят далеко вдаль. Выхлопные газы смешиваются с запахом шаурмы и пота. Вот он городской воздух. Дышать нечем, но все дышат.
Коля появился у выхода из метро «Тверская» с огромным холстом под мышкой. Он выпирал вперёд и назад, задевая прохожих. Они оборачивались сначала злые, а потом удивлённые и даже смеющиеся. Мольберт он тащил за собой на верёвке. Ножки мольберта скрежетали по асфальту, оставляя царапины. Он выбрал место у самой стены здания, где тротуар пошире, а поток людей чуть меньше.
Поставил мольберт. На него холст. Открыл рюкзак, достал краски, кисти, растворитель. Всё это Колян разложил на асфальте, прямо под ногами прохожих, которые перешагивали через тюбики, не обращая никакого внимания. Потом он достал табличку, которую написал фломастером на куске картона. Надпись на табличке: «Гениальный художник пишет шедевр. Картину можно приобрести за 1 миллион рублей. Торг уместен».
Он повесил табличку на мольберт, отступил на шаг, и ещё раз посмотрел на холст. После чего взял самую большую кисть, макнул её в синюю краску и провёл первую линию. Синяя полоса легла на белый грунт. Коля отступил, посмотрел, макнул кисть в красную краску и провёл вторую линию. Потом жёлтую и чёрную. Линии рождались под его рукой, накрадываясь друг на друга, и в этом хаосе начинала проступать та самая боль, пропущенная через призму его подсознания, которую он так хотел показать миру.
Прохожие замедляли шаг. Кто-то смеялся, другие качали головой. Один человек достал телефон и начал снимать. Коля не обращал на них никакого внимания. Он писал. Быстро. Жадно. Словно от этого зависела его жизнь. Что, в общем-то, и было правдой.
— Братан, — сказал мужчина в деловом костюме, остановившись у мольберта. Он посмотрел на холст, на котором ещё нельзя было разобрать ничего, кроме пятен, а потом на Колю. — Иди домой, пока ментов не вызвали.
Коля не ответил. Он макнул кисть в жёлтое, провёл полосу, перекрывшую синее, и улыбнулся. Мужчина пожал плечами, достал телефон, набрал что-то, но звонить не стал. Он отвернулся и пошёл дальше по своим делам, растворяясь в толпе.
Прошло двадцать минут. Коля работал, не останавливаясь. Вокруг него собралось пятнадцать человек. Они смотрели, снимали на телефон и перешёптывались. Кто-то говорил, что это искусство, другие возражали, что это позорище. Кто-то просто ждал, чем кончится этот спектакль. Коля слышал их, но не слушал. Он весь в работе и внутри той боли, которую хочет выплеснуть наружу.
— Здесь нельзя торговать без разрешения, — послышался вежливый голос, в котором чувствовалась непреклонность, не терпящая возражений.
Коля поднял голову. Перед ним стоял молодой полицейский в форме с усталым лицом.
— Я не торгую, — сказал Коля. Кисть его замерла в воздухе. — Я творю!
Полицейский посмотрел на табличку, на которой было написано про миллион рублей, а потом снова на Колю.
— Табличка говорит об обратном, — сказал он. — Уберите мольберт. Здесь не место для творчества.
Коля опустил кисть. Он посмотрел на то, что успел сделать. Яркие безумные линии кричали. Но никто, кроме него, не слышал их крика.
— Я не уберу, — сказал он. — Имею право рисовать. Это моя свобода самовыражения. Искусство!
Полицейский вздохнул. Он был молод, но устал так, как будто проработал в полиции лет тридцать.
— Уважаемый, — сказал он, и в голосе его появилась та самая вежливая твёрдость, которая означает, что сейчас последует приказ. — Я прошу вас убрать мольберт. Если вы не уберёте, я буду вынужден составить протокол.
Коля стоял, сжимая кисть. Бледное лицо. Горящие глаза. И что-то по-детски беспомощное.
— Я гений! — крикнул он, и голос его сорвался. — Вы не понимаете! Это шедевр! Он стоит миллион!
Толпа за его спиной зашепталась. Кто-то достал телефон и начал снимать с улыбкой на лице. Другие качали головой. Полицейский подошёл ближе, взял мольберт за ножку и попытался сложить. Коля рванулся к нему, схватив за руку.
— Не трогайте! — закричал он. — Это моё!
Началась перепалка. Коля не отпускал мольберт, а полицейский пытался его оттащить. Толпа гудела. Крики. Смех. Вспышки камер. Всё сливалось в один бессмысленный шум, в котором голос художника пытался сказать, что он гений, а его шедевр стоит миллион.
Через десять минут Коля сидел на бордюре. Сложенный мольберт стоял рядом. Перепачканный холст лежал на асфальте. На его поверхности отпечатались следы ботинок. Полицейский ушёл, сказав, что в следующий раз будет протокол и штраф. Толпа разошлась, оставив после себя только окурки и обёртки от мороженого.
Коля сидел и смотрел на холст. В кармане зажужжал телефон. Он достал его, посмотрел на экран. Дима прислал ссылку. Коля открыл видео, на котором он кричит: «Я гений!». Оно набирало просмотры. Тысячи. Десятки тысяч. Комментарии сыпались один за другим: «Чудак», «Снимите этого гения», «Кринж века».
Коля смотрел на экран. Губы его беззвучно шевелились. Он хотел сказать что-то важное, но не мог. Он поднял голову и посмотрел на серое небо. Потом встал, собрал мольберт, свернул холст, закинул рюкзак за плечи и пошёл прочь. Он шёл по улице и в его голове уже рождался новый безумный план. Сегодня он понял, что недостаточно быть гением. Твоё безумие должно быть кому-то нужным. А нужным оно становится только тогда, когда его замечают.
Успех
Арбат. Коля стоит с холстом на пешеходной улице, где толпа идёт сплошным потоком. Он пишет, размахивая кистью, как дирижёр, который потерял оркестр. К нему подходят двое в форме и вежливо объясняют, что здесь нельзя. Он не слушает и продолжает писать. Они берут его под локти и отводят в сторону. Холст падает на брусчатку, краска растекается по камням. Прохожие перешагивают через неё, как через лужу.
Патриаршие пруды. Коля стоит у воды и перед ним уже знакомые безумные линии. Он пишет не замечая, что вокруг него медленно собирается толпа. Кто-то смеётся и снимает на телефон, а другие кричат: «Давай, гений, покажи им всем!» Подходит полицейский и говорит: «Уходи, пока не оформили». Коля не уходит. Полицейский вызывает подмогу. Через полчаса Коля сидит в отделении и пишет объяснительную. В соцсетях уже выложено видео, на котором он кричит: «Искусство требует жертв!»
Парк Горького. Коля разворачивает холст прямо у центрального входа на газоне, где табличка запрещает ходить. Он начинает писать свою картину и его окружает охрана парка. Полиция. Зеваки. Кто-то кричит: «Это наш местный гений!», другие: «Заберите психа отсюда!» Коля их не слышит. Он смотрит на холст, и в его глазах та самая одержимость, которая возникает у него в мастерской, когда он создаёт шедевр вроде «Вопля гречки». Вокруг него шум, толпа и камеры. Здесь его искусство становится спектаклем. Или настоящим искусством, потому что его видят? Коля не знает. Он просто пишет.
Видео набирают просмотры. Тысячи. Десятки тысяч. Сотни тысяч. Комментарии сыплются словно из рога изобилия: «Чудак», «Снимите этого сумасшедшего», «Гений или идиот?», «Кринж века», «А может, он правда гений?» Коля становится мемом. Перепачканное краской лицо с горящими глазами, появляется в социальных сетях и лентах новостей. Его называют «тверской безумец», «арбатский экспрессионист» и «гений с мольбертом». Он становится известным. Но известность эта похожа на славу уличного музыканта, которого снимают на видео, лайкают, а потом забывают, как только появляется новый герой.
Коля смотрит на эти видео, комментарии и в его голове зреет новый план. Он не решался сделать раньше, но теперь готов переступить все границы. Открытие галереи «Триумф» на Большой Якиманке было событием, о котором говорили за неделю. В галерее выставлялся молодой, но уже раскрученный художник, чьи работы продавались на аукционах за суммы, которые Коля не мог себе даже представить. Кураторы. Критики. Коллекционеры. Владельцы других галерей. Они стоят с бокалами дорогого шампанского и говорят о трендах. Особая атмосфера, где искусство превращается в товар, но все делают вид, что это не так.
Коля вошёл через главный вход. На нём та же футболка, перепачканная краской и джинсы, которые он не стирал уже месяц. В руках он несёт рулон чистый холста два на три метра. За спиной висит рюкзак, полный тюбиков и кистей. Охранник у входа хочет его остановить, но Коля влился в толпу и охранник потерял его из виду. Коля двигается между гостями и они расступаются перед ним будто перед прокажённым. Кто-то делает это с отвращением, другие с любопытством. Один из них узнал его: «Это тот самый чудик с Тверской», — прошептал он и шёпот пошёл по залу, обгоняя Колю.
Он вышел в центр выставочного зала, где под софитами висели картины. Коля развернул свой огромный холст, который лёг прямо на паркет, закрыв собой квадрат светлого дерева, на котором минуту назад стояли гости с бокалами. Без тени сомнений Колян открыл рюкзак, достал краски и начал писать. Линии ложились на белый грунт быстро как в тот день на Тверской. Перед ним стояли те, кто решает судьбу искусства. И он писал для них.
— Искусство должно быть свободным! — закричал он.
Голос прозвучал его в тишине настолько громко, что кто-то из гостей выронил бокал. Толпа замерла. Кто-то смеялся, другие побежали звать охрану. Кураторы начали переглядываться. Критик наморщил нос. Коллекционеры смотрели на линии, расползающиеся по холсту, и уже прикидывали, сколько это может стоить, если подать это как новый тренд.
Охрана подоспела быстро. Двое крепких парней в чёрном взяли Колю под руки и оторвали от холста. Он вырывался и кричал о том, что искусство не может быть загнано в угол. Оно должно быть везде и по всюду в свободных формах. Колю вывели из галереи, но журналисты успели снять всё на видео. Перепачканное лицо Толяна разлетелось по всему интернету.
На следующий день заголовки пестрели: «Художник устроил провокацию в галерее», «Гений или сумасшедший?», «Очередной клиент психиатрической клиники?» Видео разлетелось по соцсетям быстрее с ещё большим охватом, чем его уличные выступления. На этот раз он вторгся туда, куда вход закрыт для таких, как он и он разрушил эту стену своим творческим порывом.
Колян сидел в мастерской и смотрел на экран ноутбука, где цифры просмотров росли с каждой минутой. Он не знал, радоваться ему или плакать. Он хотел признания и получил его. Только вот признание это больше похоже на признание клоуна, а не художника. Через три дня ему пришло письмо:
«Уважаемый Коля! Меня зовут Андрей Вольский. Я куратор. Ваша наглость впечатляет. Приходите на интервью».
Коля перечитал письмо пять раз и сразу же позвонил Диме. Тот не брал трубку. Он быстро собрался, надел единственную чистую футболку и поехал на встречу. Куратором оказался молодой человек сорока лет отроду в очках без оправы с аккуратно подстриженной бородкой. Он сидел в маленьком кабинете на Чистых прудах и пил эспрессо. Как только Колян вошёл, куратор посмотрел на него как смотрят на интересный экспонат, который ещё не решили, стоит покупать или нет и сказал:
— Ваша выходка в галерее эффектная! Вы понимаете, что это не искусство в привычном смысле? Перформанс. Акция. Провокация. И она удалась на славу. О вас говорят все кому не лень. Ненавидят. Любят. Главное, что не игнорируют!
Коля сидел на стуле, сжимая в руках рюкзак.
— Я художник, — сказал он. — И пишу не перформансы или провокации, а картины.
Куратор вежливо улыбнулся. Чувствовалась та особая снисходительность, которую Коля уже научился распознавать.
— Я знаю. Видел ваши работы, что вы присылали в галереи. И знаете что? Они неплохи. В них есть энергия и то настоящие безумие, что можно назвать авторским голосом. Их никто не хотел смотреть, потому что у вас не было имени. Теперь оно у вас есть и я хочу предложить вам небольшую выставку. Вы согласны? Коля согласился.
Выставка проходила в подвале на Курской, где когда-то был склад. Пространство с облезлыми стенами и бетонным полом, который напоминал его свою мастерскую. Коля выставил десять своих работ. Это всё, что у него было, включая «Вопль гречки». На открытие пришло двадцать человек. Друзья. Знакомые. Пара журналистов, которые сняли сюжет для канала о творческих талантах города. Ни одной картины не продали.
Куратор сдержал слово и написал статью в журнал, где назвал Колю «восходящей звездой уличного экспрессионизма» и «голосом поколения, которое потеряло веру в галереи». Статья сработала. Уже через месяц Коле позвонил владелец одной частной галереи в центре.
— Я видел ваши работы. Хочу организовать персональную выставку. Оплачу всё, но нужно двадцать новых работ за два месяца. Вы справитесь?
Колян стоял посреди мастерской и сжимал телефон. Его рука дрожала. Он посмотрел на стены и пустые банки из-под краски. Куратор дал ему аванс двести тысяч рублей. Деньги лежали в кармане и он чувствовал их.
— Справлюсь, — сказал он уверенным тоном.
***
Мастерская. Впервые в жизни у Коляна появились деньги и признание. Галерея. Коллекционеры. То самое, о чём он так долго мечтал, когда писал свои картины ночами. Всё сбылось. Стал ли он счастлив? Нет! Что-то мешало ему, но он пока не мог понять, что именно. Быстро появилась тоска, которая пришла на смену голоду. Пустота открыла места, которые раньше занимала боль. Там, где раньше бился неиссякаемый источник энергии, стало вдруг тихо и... страшно.
Колян встал рано утром и пошёл купил самые дорогие краски, какие только нашёл в магазине. Разложил их на столе и рядом поставил новые холсты. Мастерская преобразилась. Он убрал мусор и вымыл пол. Светло. Чисто. Пахнет свежей краской. Он сел перед холстом, взял в руки кисть и провёл первую линию. Не то. Отступил на шаг и посмотрел ещё раз. Правильная ровная линия, но не его стиль! Он не чувствует вызова. Линия просто лежит на холсте мёртвая. Колян сменил кисть и макнул в синюю краску. Провёл широкую полосу. Вообще, не то! Опять всё как-то слишком правильно.
Колян сменил музыку в надежде, что это поможет. Включил ту самую музыку, что слушал, когда писал картины раньше по ночам. Громкую. Рваную. Она разрушала тишину и заставляла его кисть двигаться быстрее. Музыка гремела. Стены дрожали. Колян стоял перед холстом и не мог сделать ни одного движения. Тупик.
Он вспомнил, как работал раньше по ночам впроголодь на одной гречке с пустыми банками из-под краски, которые валялись на полу. Руки дрожали от голода и бессонницы. Глаза горели. Внутри билось что-то такое, что не давало спасть по ночам, пока он не выплеснет это на холст.
Тогда у него не было ни денег ни признания. Лишь этот внутренний огонь, который жёг его день и ночь. И он писал, потому что не мог не писать. А теперь у него были деньги и признание. На нём висел заказ на двадцать картин, но он не мог написать даже одной. Парадокс! Колян так и сидел перед чистым холстом до вечера, а потом резко встал, взял в руки телефон и набрал номер Димы.
— Димон, — сказал он голосом человека, который потерял что-то важное в жизни. — Я не могу. У меня теперь есть деньги и признание, а я не могу написать ни одной линии. Всё не то. Что со мной?
Димон долго молчал, а потом сказал то, что Коля не хотел слышать, но о чём уже сам догадывался:
— Может, ты можешь творить только когда нищий? Боль и отчаяние твоё настоящее искусство, а когда появились деньги и признание, то твой гений умер. Гению теперь больше нечего доказывать...
Колян опустил телефон. Слова Димы оказались ушатом холодной воды. Он посмотрел на чистый холст, а потом на свои руки. Всё верно. Он не чувствовал той одержимости, которая вела его раньше. Коля вспомнил, как писал «Вопль гречки». Тогда он был голоден и у него не было денег даже на пачку гречки. Вот крик и стал его картиной.
Теперь же он сыт и у него есть деньги. Больше не о чем кричать. Вокруг лишь тишина, в которой нет места искусству. Он опустился на колени перед холстом и долго смотрел на него, пока за окном не стемнело. Мастерская погрузилась в темноту, которая когда-то была его союзницей, а теперь стала его тюрьмой.
Свобода
Мастерская Коляна. Пустые холсты стоят вдоль стен, прислонённые друг к другу словно надгробные плиты. Двадцать штук. Их ровно столько, сколько нужно сдать через две недели. Девственно чистые. Ни одного мазка. Грунт на холсте высох и потрескался. Он наносил его ещё в те дни, когда верил в себя. Полотно покрылось тонкой сетью паутины и теперь эти трещины кажутся единственным возможным рисунком.
Посреди комнаты на полу сидит Колян, поджав под себя ноги. Его руки лежат на коленях неподвижно. На столе стоит тарелка с недоеденной гречкой. Теперь он может позволить себе есть гречку каждый день и даже не самую дешёвую. Приготовленная греча остыла и затвердела. Коля смотрит на неё и ему кажется, что это отождествление его остывшей и затвердевшей жизни.
Звонит телефон. Коля не сразу поднимает его. Он знает, кто звонит и уже догадывается про что будет разговор.
— Коля, привет, — бодрый голос куратора, в котором чувствуется лёгкое беспокойство. — Как дела? Ждём работы. Через две недели открытие. Каталог ушёл в печать, но нам нужны фото картин. Ты ведь пишешь?
Коля молчит и смотрит на пустые холсты. Голос куратора звучит откуда-то издалека словно радио, которое работает в соседней комнате.
— Коля? Ты здесь?
— Я не могу, — говорит Коля безжизненным голосом. — У меня нет вдохновения.
Куратор молчит мгновенье, а потом говорит отеческим голосом:
— Коля, это бывает. Возьми аванс, купи новые краски или съезди куда-нибудь. Расслабься. Вдохновение придёт. Оно всегда приходит.
— Я уже всё потратил, — жалуется Коля. — Купил себе еду. Заплатил за мастерскую. Новый телефон. Я стал обычным человеком и у меня есть всё, что нужно, но я не могу писать.
Он молчит. Куратор тоже.
— Коля, — говорит куратор после паузы. — Ты понимаешь, что если ты не сдашь работы, мы потеряем контракт? Галерея уже продала билеты на открытие. Каталог уже в типографии.
— Я знаю, — отвечает Колян и бросает телефон. — Прости...
***
Три дня он не выходил из мастерской, не ел и не пил. Колян сидел перед пустым холстом и смотрел на него и в этом безмолвном диалоге не было победителя. Он брал кисть, подносил к холсту, замирал и опускал руку. Потом снова. И ещё. Каждый раз его рука наливалась тяжестью и он не знал, что делать. Как будто он забыл тот язык, на котором разговаривал раньше, когда голод и бессонница вели его в творческом процессе.
На четвёртый день он поднялся, подошёл к столу, открыл ноутбук и написал письмо куратору: «Я возвращаю аванс. От выставки отказываюсь. Извините». Колян перевёл остатки денег. Двести тысяч рублей ушли из его жизни так же быстро, как пришли. Осталось четыреста семьдесят рублей. Он смотрел на эти цифры и они казались ему родными. Бедность вернулась к нему словно пёс, ждущий у порога. Потом он открыл соцсети и написал длинный пост:
«Я отказываюсь от славы и денег. Настоящее искусство рождается лишь в нищете. Когда я был голоден и у меня не было денег на краски, я писал на чём попало и чем попало. Мои картины кричали. Жизнь как она есть. Боль. Отчаяние. Борьба. Когда же у меня появились деньги, я тут же перестал быть собой. Мой крик стал тишиной. Я хочу быть тем, кем всегда был. Голодным. Нищим. Безумным творцом. Прощайте, галереи. До свидания, критики. Я возвращаюсь в промзону, где я могу быть собой».
Он нажал «опубликовать». И закрыл ноутбук. Пост разлетелся быстрее, чем любое его уличное видео. К утру его перепостили все, кого он знал и кого не знал. Комментарии сыпались градом: «Гений!», «Идиот!», «Он прав, искусство не продаётся!», «Он просто не смог, вот и придумал оправдание», «Принц голодного искусства», «Новый герой нашего времени».
Критики писали статьи, где называли его поступок «актом высшего художественного мужества», «отказом от системы» и «возвращением к истокам». Галереи, которые ещё вчера ждали его выставки, теперь звонили и предлагали новые проекты. Они хотели его ещё больше, чем раньше, потому что теперь он был не просто художником, а великомучеником. Символ. Святой, который отказался от богатства ради искусства.
Коля не отвечал на звонки. Он собрал вещи и оставил всё в мастерской. Взял с собой только старый рюкзак и те кисти, что были с ним в самые голодные дни.
***
Комната в общежитии на окраине. Тонкие стены. Громкие соседи. Комната восемь метров с окном во двор, где всегда сушится бельё и играют дети. Он поставил в угол старый стол, на который положил кусок картона. Не холст, а картон. Тот самый, на котором он писал, когда не было денег на нормальную основу. Колян разложил старые краски и взял в руки кисть, которую помнила его рука.
О чудо! К нему вернулось вдохновение. Он писал ночами, когда за стеной стихал телевизор и дети засыпали. Весь мир вокруг замирал и оставался только он, картон и краски. Коля писал жадно, как раньше. Линии ложились на картон, смешиваясь в причудливые формы. Боль. Голод. Отчаяние. Вернулся к жизни тот, кто потерялся в чистой мастерской с новыми холстами.
Колян писал до утра, потом спал несколько часов, и снова за работу. Он не ел и не выходил на улицу, но был в этом по настоящему счастлив. Так, как может быть счастлив человек, который нашёл то, что потерял.
— Я понял одну вещь, — произнёс Колян спокойным голосом. — Моя ловушка была не в том, что меня не замечали. Она была в том, что я мечтал о том, чтобы меня заметили. А когда заметили, то я перестал быть собой. Мой гений рождался из голода и боли того, что я не мог купить даже нормальные краски.
Он замолчал и провёл рукой по картону, который лежит рядом. Краска ещё не высохла и подушечки пальцев оставили на ней след.
— Теперь я снова нищий, — продолжил он с улыбкой на лице. — У меня нет денег на галереи, но есть картины. Может быть, я завтра умру под забором, но счастливым. Настоящий художник — это не тот, у кого выставка в центре а тот, кто не может не рисовать, даже когда у него нет бумаги.
Он посмотрел на свои руки, перепачканные краской.
— И знаете что? Я не советую вам это повторять. Глупо. Больно. Страшно. Только для меня это единственный способ жить дальше и творить.
Колян усмехнулся и взял в руки кисть, макнул её в жёлтую краску и провёл широкую полосу на стене прямо на облупившейся штукатурке. Потом посмотрел на эту полосу, наклонил голову и прищурился.
— Это оно, — сказал он шёпотом в пустоту. — Шедевр!
На следующий день утром Коля вышел на улицу в футболке, перепачканная краской. В руках он держит большой кусок картона, на котором написано фломастером: «Помогите свободному художнику на краски и еду».
Он встал с картонкой у выхода из метро. Прохожие шли мимо. Кто-то смеялся и качал головой, другие доставали телефон и фотографировали. Его узнавали. «Это тот самый чудик, что отказался от выставки», — шептались люди. «Голодный гений», — говорили другие. «Сумасшедший», — добавляли третьи.
Коля стоял и улыбался. Он не смотрел на прохожих и не думал об очередном кураторе, который хочет сделать из него товар. Он смотрел в небо и улыбался, потому что знал, что дома в тесной комнате его ждут картины. Крик. Боль. Жизнь. И это всё, что ему нужно.
Прохожие смеялись и фотографировали. Кто-то бросил в картонку монетку, а одна дамочка положила рядом с ним пакет с гречкой. Коля лишь улыбался в ответ перепачканным краской и счастливым лицом человека, который нашёл то, что искал. Такова цена за жизнь, которую он никогда не сможет прожить как все. Он так и стоял словно памятник самому себе. Картонка в его руках качалась на ветру.
***
Голодный гений никогда не станет сытым, иначе он перестанет быть гением. Такова участь настоящего творца.