Через час весь коридор был в белой пыли, как в тумане. Анна держала старую простыню, чтобы она принимала на себя сыплющуюся штукатурку, Толя орудовал маленьким перфоратором, который они одолжили у соседа пару лет назад и так и не вернули.
Оказалось, что штукатурка была нанесена не таким уж и толстым слоем. Под ней довольно быстро проступили очертания дверной коробки, а потом и самая настоящая деревянная дверь, узкая, с облезлой серой краской и крошечным замком под старый тип ключа.
Анна уставилась на неё, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было нелепо: обычная старая дверь. Но в сочетании с запиской в серванте всё происходящее становилось прямо-таки каким-то мистическим.
— Офигеть, — выдохнул Толя. — Я же говорил.
Он вытер лоб рукавом толстовки, оставив белую полоску.
— Ну, — он повернулся к маме, — давай.
Анна достала из кармана ключи. Руки слегка дрожали, она сама удивилась этому.
— Если там пауки — ты первый заходишь, — попыталась она пошутить, но голос прозвучал хрипло.
Аня поднесла к замочной скважине один из ключей, подходящий по размерам.
Толя затаил дыхание. Мама тоже. Она повернула ключ — и услышала мягкий щелчок. Замок поддался, дверь чуть отъехала от косяка сама, будто долго ждала этого момента.
Запах, вырвавшийся изнутри, был не таким, как она ожидала. Не сырость и не плесень, а что‑то знакомое: бумага, пыль, чуть‑чуть старых духов, может быть.
— Мааам… — прошептал Толя.
Анна взяла его за руку, будто они снова были маленькими — и она, и он — и вместе заглянули внутрь.
Чулан оказался маленьким, но почти до потолка набитым коробками. На стене висела кривоватая полка, на ней — жестяные банки, аккуратно подписанные бабушкиным почерком: «ФОТОГРАФИИ», «ПИСЬМА», «РАЗНОЕ».
У Анны закружилась голова. Это был не просто чулан. Это был кусок времени, который бабушка когда‑то аккуратно сложила, заперла и… забыла рассказать о нём.
— Это что, типа архив? — восхищённо прошептал Толя.
Анна молча кивнула.
Вместо того чтобы нырнуть внутрь первой, она неожиданно для себя отступила.
— Иди, — сказала она сыну. — Только аккуратно, не урони ничего.
Он пролез в узкий проём, ловко — как щенок, который нашёл дырку в заборе. Анна осталась в проёме, придерживая дверь.
— Вот, смотри! — через минуту раздался из темноты его голос. Лязгнула крышка. — Тут твои тетради, прикинь!
Анна забралась внутрь вслед. Воздух был густой от пыли, свет из коридора освещал только ближнюю часть. В глубине чулана было темно, но Толя уже включил фонарик на телефоне.
Аня взяла в руки верхнюю тетрадь. На обложке — её детский почерк: «АННА П. 6 «Б»». Поля были усеяны сердечками и кляксами. На страницах красовались различные заметки и рисунки.
— Мам, а это кто? — спросил Толя, держа в руках пожелтевшую фотографию. На ней она увидела себя десяти лет, бабушку помоложе и… мать, стоящую чуть в стороне, с тем самым выражением лица, которого Анна так боялась в детстве: как будто она здесь чужая и в любой момент уйдёт. От этого кадра в груди что‑то болезненно сжалось.
— Это… мы, — тихо сказала Анна. — бабушка, я и моя… — Она запнулась.
— Мама, — подсказал Толя.
— Да, — выдохнула она. Слово застряло, как рыба в горле. Мать она давно перестала так называть, внутри себя чаще называла её по имени.
Толя внимательно всмотрелся в лицо женщины на фото.
— Она не любила фотографироваться? — спросил он.
— Она… — Анна помолчала. В голове вспыхнули сцены: хлопающая дверь, крик «Я так больше не могу!», бабушкины сжатые губы. И маленькая Анна в своём шкафу, считающая до ста, чтобы не слышать.
— Она рано ушла, — выбрала она безопасную формулировку. — В другой город. Потом… вообще.
Толя ничего не сказал, но взгляд его стал каким‑то серьёзным, взрослым.
Они перебирали коробки ещё час. Нашлись школьные сочинения Анны — одно, где она писала о том, какой дом она хочет, когда вырастет. «Там не будут кричать, и двери не будут хлопать», — прочитал вслух Толя и посмотрел на маму.
— Ты что, уже тогда это понимала? — спросил он.
Анна хмыкнула, чтобы не расплакаться.
— Я очень не любила ссоры, — тихо произнесла она. — Даже когда в фильмах кто‑то на кого‑то кричал, выключала.
— А вы с папой… — Толя понизил голос. — Вы когда раньше ругались, я думал, вы тоже… ну… разведётесь.
Это слово прозвучало в чулане так громко, что Анна едва не отпрянула.
Она села прямо на пол, не заботясь о пыли. Похлопала по месту рядом. Толя сел, сложив ноги, как в позе лотоса.
— Ты боялся этого? — спросила она.
— Да, — просто ответил он. — И сейчас боюсь. Потому что вы как… — он замялся, подбирая слова. — Как соседи, которые делают вид, что им пофиг. И я как будто… — он пожал плечами. — Между.
— Мне казалось, что тебе уже всё это не важно, — выдохнула Анна. — Ты всё время с наушниками, в своём мире…
— Я там, потому что вы друг с другом не разговариваете нормально и всё время какие-то напряжённые, — резко сказал он. — Я не знаю, что сделать, чтобы это изменилось, И вообще… — он махнул рукой. — Вы ничего мне не рассказываете. Про бабушку, про то, как жили раньше.
Анна посмотрела на коробки вокруг. Именно в этот момент смысл бабушкиной фразы стукнул её по лбу яснее перфоратора.
«Они подскажут, что вы потеряли».
Они потеряли не какие‑то двери. Они потеряли разговоры. Истории. Нить, которая связывает одно поколение с другим по‑настоящему, а не через чёрно‑белые фото на пару минут для школьного проекта.
— Знаешь, почему я ненавижу ссоры? — внезапно спросила Анна.
Толя чуть отстранился, но кивнул. Свет от фонарика падал ему на подбородок, делая его старше.
— Когда я была маленькая, мои родители всё время кричали, — сказала она. Голос был спокойным, но внутри всё дрожало. — О чём угодно: о деньгах, о том, кто кого не слушает, кто кому всё испортил. Я всё время боялась, что они разойдутся. А потом однажды… они перестали кричать. Просто перестали разговаривать. Жили так же, как ты и сказал о нас, как соседи. И я тогда подумала, что лучше бы они кричали.
Толя молчал, но глаза у него стали влажными.
— И в какой‑то день мама просто ушла, — продолжала Анна. — Я проснулась, а её вещей нет. Она даже дверью в тот раз не хлопнула. Просто… тихо ушла.
Толя кивнул, сглотнув.
— Поэтому я так… — она пожала плечами. — Всем интересуюсь. Всё спрашиваю. Мне страшно, когда ты закрываешься. Мне страшно, когда мы с папой молчим. Я боюсь, что однажды проснусь, а…
Она не договорила. Наверное, и не нужно было.
Толя, к её удивлению, чуть придвинулся и неловко, по‑подростковому, положил ей руку на плечо. Этот жест показался ей важнее любых слов.
— Мне тоже страшно, — сказал он. — Но я думал, вам норм. Что вы так и хотите. Ты всё на кухне, папа с телефоном, я в своей комнате. Типа все сами по себе.
— Мне ненорм, — хрипло засмеялась Анна, стирая ладонью пыль и слёзы одновременно. — И, кажется, бабушке было ненорм. Раз она это всё тут оставила и ничего не сказала.
Они посидели в тишине ещё немного. Потом Анна вздохнула.
— Пойдём. А то скоро папа придёт, а мы тут, как кроты.
— Можно, я ещё потом сюда загляну? — спросил Толя, поднимаясь. — Тут… интересно.
Анна кивнула.
— Это наш чулан, — сказала она. — Наш с тобой. И Пашин, если захочет.
Слово «наш» она произнесла с неожиданным облегчением. Будто маленькая дверца где‑то внутри щёлкнула и приоткрылась.