Театральные репетиции проходили по вечерам три-четыре раза в неделю.
Игорь не пропускал ни одной.
Он не пытался навязчиво ухаживать за Машей, не искал её глазами при всех — он просто был рядом. Постоянно. И пока что это устраивало их обоих.
«Да и что ей скажешь? Как объяснишь тот разговор с Сергеем, свою глупую мужскую договорённость, своё бегство.»
А она не напоминала и не спрашивала. Между ними повисла негласная, молчаливая договорённость о перемирии.
Игорь помогал передвигать декорации, подавал реплики, когда не хватало людей, перетаскивал реквизит вместе с другими парнями, готовил сцену, занимался освещением, одним словом, делал всё, чтобы быть полезным, и каждый вечер провожал её после поздних репетиций до самого дома.
Не извинялся, как Сергей. Не пытался добиться статуса «друга». Не рисовал воздушных замков.
«Просто буду рядом, — думал он, шагая с ней по тёмным улицам. — Ничего. Время лечит. Я, конечно, идиот… Зная Сергея, не надо было вообще к нему идти в тот вечер. Но кто же знал, что всё так выйдет?
Она же любила меня! Я это чувствовал. А сейчас… Сейчас слишком многое изменилось».
Его размышления каждый раз натыкались на одно и то же колючее препятствие.
«И этот Колька, — с раздражением думал Игорь, — вечно крутится около неё. Шутит, дурачится... Бесит!»
Это тихое, но навязчивое присутствие другого претендента, пусть и в шутовской роли, лишало его и без того призрачной уверенности.
Вот и сейчас — опять они шли втроём. Он, Маша и Колька, который вечно «догонял» их и которому всегда было «по пути».
Маша не возражала. Игорю даже казалось, что ей это нравилось. Так, по крайней мере, выглядело со стороны.
Вся дорога превращалась в их дуэт: они болтали, дурачились, обсуждали новую пьесу и будущий спектакль, а Колька радостно подыгрывал, расцветая под её вниманием.
Игорь молча шагал рядом, изредка вставляя односложные слова или выдавливая короткий смешок.
Внутри у него всё кипело. «Нет, — стучала в висках мысль. — Так продолжаться не может. Это надо прекращать. Сейчас. Немедленно».
Но он молчал. Стискивал зубы, засовывал руки глубже в карманы и смотрел прямо перед собой, на убегающую в темноту аллею.
Его молчание было громче любого крика, но, похоже, его никто не слышал.