Эпоха Встречи. Роман в лекциях.
Пролог. Как научиться видеть.
Сантьяго сидел на плоском камне у кромки воды. Океан сегодня был спокойным — лёгкая зыбь, редкие барашки, чайки над головой. Студенты расположились на песке полукругом, как всегда, в шортах и майках, с любопытством поглядывая на профессора.
Он не торопился начинать. Смотрел на воду, на небо, на линию горизонта. Ждал, пока все успокоятся, пока стихнет шепот, пока воздух перестанет вибрировать от нетерпения.
— Прежде чем мы отправимся в первое путешествие, — наконец сказал он, — я должен научить вас одному. Тому, без чего погружение невозможно.
— Чему? — спросила Летиция.
— Как входить в поле. Как убирать шум, который мешает видеть. Как становиться тихими.
Он встал, подошёл к студентам, сел на песок прямо перед ними.
— Вы думаете, что погружение — это магия. Или технология. Или особый дар, который есть только у избранных. Это не так. Погружение — это то, что умеет каждый человек. Вы умели это в детстве, когда засыпали и видели сны, которые были ярче реальности. Вы умеете это до сих пор, когда так увлекаетесь книгой или фильмом, что перестаёте замечать, где находитесь. Разница только в том, что там вы смотрите чужую историю. А в погружении вы входите в свою.
— В свою? — переспросил Лукас.
— В историю своего мира. В поле, которое хранит всё, что когда-либо случилось. Вы станете не зрителями — вы станете теми, кто чувствует.
Он поднял руку, жестом прося тишины.
— Сейчас я научу вас трём вещам. Трём шагам, которые откроют дверь. Запомните их. Они будут с вами всегда.
Шаг первый. Тело
— Первое, — Сантьяго поднял один палец, — это тело. Пока тело напряжено, сознание не может открыться. Страх, суета, спешка — всё это живёт в мышцах. Вы не можете думать о высоком, когда вам больно сидеть. Вы не можете видеть прошлое, когда ваши ноги затекли.
Он похлопал по песку рядом с собой.
— Сядьте удобно. Как хотите. Кто-то любит сидеть по-турецки, кто-то на коленях, кто-то ложится. Главное — чтобы вам было хорошо. Чтобы ни одна мышца не кричала о себе.
Студенты зашевелились, устраиваясь. Летиция села по-турецки, поправила шорты. Лукас вытянул ноги, откинулся назад, опираясь на руки. Хуана поджала колени к груди, обхватила их руками. Кто-то лёг на живот, кто-то сел на пятки.
— Хорошо, — кивнул Сантьяго. — Теперь закройте глаза. Не нужно ничего делать, просто закройте.
Тишина. Только океан шумит внизу.
— Теперь почувствуйте, где ваше тело. Где ступни. Где колени. Где спина касается песка. Где руки лежат. Не нужно ничего менять — просто замечайте.
Он помолчал.
— Теперь найдите место, где напряжение живёт. В плечах? В шее? В челюсти? Не пытайтесь его убрать. Просто посмотрите на него. Поздоровайтесь. Скажите: «Я тебя вижу».
Пауза. Кто-то глубоко вздохнул.
— А теперь представьте, что с каждым выдохом напряжение уходит. Не вы его выгоняете — оно само уходит, потому что вы его заметили. Страх уходит, когда на него смотрят. Напряжение уходит, когда его чувствуют.
Студенты дышали. Кто-то ровно, кто-то с лёгкой дрожью, кто-то совсем незаметно.
— Хорошо. Откройте глаза.
Они открыли. Лица стали другими — спокойнее, мягче.
— Это первый шаг, — сказал Сантьяго. — Вы будете делать его каждый раз перед погружением. Садитесь удобно, закрывайте глаза, находите напряжение и отпускаете его. Чем чаще вы будете это делать, тем быстрее будет получаться.
— А если не получается? — спросила Летиция. — Если напряжение не уходит?
— Тогда не уходит. Не нужно с ним бороться. Просто сидите с ним. Дышите. Рано или поздно оно расслабится. Всё, что не сопротивляется, расслабляется.
Шаг второй. Дыхание
— Второе, — Сантьяго поднял второй палец, — это дыхание. Когда вы научитесь чувствовать тело, вы переходите к дыханию. Не потому, что дыхание важнее. Просто оно — мост.
— Мост? — удивился Лукас.
— Да. Мост между телом и сознанием. Когда вы волнуетесь, дыхание сбивается. Когда вы спокойны, дыхание ровное. Вы можете управлять дыханием — и через него управлять состоянием.
Он снова сел ровно, положил руки на колени.
— Закройте глаза. Снова. Теперь не думайте о теле — оно уже расслаблено. Просто дышите. Не пытайтесь дышать правильно — дышите так, как дышится.
Студенты закрыли глаза. Тишина.
— Теперь посчитайте. Вдох — раз, два, три, четыре. Задержка — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре. Задержка — раз, два, три, четыре.
Он дышал вместе с ними. Ритмично, спокойно.
— Не нужно напрягаться. Если не хватает воздуха на четыре счёта — делайте на три. Или на два. Главное — ритм. Ритм, который успокаивает.
Они дышали. Минуту, две, три.
— А теперь представьте, что с каждым вдохом вы вбираете в себя спокойствие океана. С каждым выдохом отдаёте тревогу. Вдох — спокойствие. Выдох — тревога.
Ещё минута.
— Хорошо. Откройте глаза.
Они открыли. Глаза стали глубже. Кто-то улыбался, кто-то сидел с закрытыми глазами, не торопясь возвращаться.
— Это второй шаг, — сказал Сантьяго. — Вы будете делать его после того, как успокоите тело. Дыхание — это якорь. Когда вы чувствуете, что теряете концентрацию, возвращайтесь к дыханию. Оно всегда с вами.
— А если я забуду дышать? — спросил кто-то.
— Не забудете, — улыбнулся Сантьяго. — Тело помнит. Оно дышит, даже когда вы не думаете. Просто иногда вы замечаете это дыхание. А иногда — нет.
Шаг третий. Сознание
— Третье, — Сантьяго поднял третий палец, — это сознание. Самое сложное. И самое простое.
Он помолчал, подбирая слова.
— Когда тело расслаблено, дыхание ровное — сознание начинает успокаиваться. Мысли приходят и уходят. Вы смотрите на них, как на облака. Не цепляетесь, не отгоняете. Просто смотрите.
— А если мыслей много? — спросила Хуана.
— Тогда много. Не нужно их останавливать. Просто смотрите. Представьте, что вы сидите на берегу реки и смотрите, как плывут листья. Не нужно ловить листья. Не нужно считать их. Просто смотрите.
— А если мысль цепляет? Если не могу отпустить?
— Тогда смотрите на неё. Не пытайтесь прогнать — она уйдёт сама. Всё, на что смотрят, рано или поздно уходит.
— Профессор, — Летиция подняла руку, — я пробовала медитировать раньше. В школе нас учили. Мы сидели и пытались не думать. Но у меня не получалось. Мысли всё равно приходили.
Сантьяго кивнул:
— Потому что вас учили неправильно. Традиционная медитация учит отключать мысли. Это трудно, особенно для тех, кто живёт в шумном мире. Мы используем другую технику. Более древнюю. И более простую.
— Какую?
— Вы не будете отключать мысли. Вы будете их использовать.
Студенты удивлённо переглянулись.
— Каждая мысль — это дверь, — объяснил Сантьяго. — Если вы боретесь с мыслью, вы захлопываете дверь. Если вы смотрите на мысль, она открывается. И за ней — поле.
— А если мысль страшная? — спросил Лукас.
— Тогда она откроет дверь в страх. И вы увидите, откуда страх пришёл. Это не опасно. Это полезно. Страх, на который смотрят, перестаёт быть страхом.
Он помолчал, давая словам осесть.
— Эту технику знали шаманы. Знали тибетские монахи. Знали индейские целители. Её забыли, когда начали учить отключать мысли. Но мы вспомнили. И теперь вы вспомните.
— Вы умели это раньше, — продолжил он, глядя на каждого. — Все вы. В детстве вы входили в поле, не задумываясь. Вы просто закрывали глаза и видели. Потом вас научили думать, бояться, контролировать. Научили, что мысли — это враги, которых нужно побеждать. Вы забыли. Но умение осталось. Мы просто вспоминаем.
Он поднялся, подошёл к краю обрыва, повернулся к студентам.
— Сейчас мы попробуем все три шага вместе. Сначала тело. Потом дыхание. Потом сознание. Не торопитесь. У нас есть всё время мира.
Он сел обратно на песок.
— Закройте глаза.
Они закрыли.
— Почувствуйте тело. Ступни. Колени. Спину. Руки. Найдите напряжение. Поздоровайтесь с ним. Отпустите.
Тишина. Только дыхание.
— Теперь дыхание. Вдох — раз, два, три, четыре. Задержка — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре. Задержка — раз, два, три, четыре.
Они дышали вместе. Ровно, спокойно.
— Теперь смотрите на мысли. Не боритесь с ними. Не отгоняйте. Не пытайтесь остановить. Просто смотрите. Каждая мысль — это дверь. Вы просто смотрите, куда она ведёт. Облака плывут. Листья плывут. Вы сидите на берегу.
Минута. Две. Три.
— Хорошо. Теперь я скажу слова. Вы не будете их анализировать. Вы просто их услышите. И пойдёте туда, куда они поведут.
Сантьяго выждал паузу.
— Вы на берегу. Океан перед вами. Песок под ногами. Солнце над головой. Вы чувствуете ветер. Слышите чаек. Видите, как вода набегает на берег и уходит.
— А теперь представьте, что время — это вода. Оно течёт. И вы можете плыть по нему. Не против течения — по течению. Туда, где всё начиналось.
Он помолчал.
— Вы чувствуете, как время несёт вас. Назад. Назад. Туда, где люди впервые встретились. Где европеец протянул руку индейцу. Где страх уступил место любопытству.
— Вы не будете ничего делать. Вы просто позволите себя нести. Время знает, куда нужно плыть.
Он замолчал. Студенты дышали. Кто-то вздохнул глубже, кто-то замер совсем.
— Откройте глаза, — тихо сказал Сантьяго.
Они открыли. Никто не говорил. Летиция смотрела на океан, и в глазах её было что-то новое.
— Что вы чувствуете? — спросил Сантьяго.
— Тишину, — ответила она. — Внутри тишина. Но не пустая. Она... полная.
— Это и есть поле, — сказал он. — Тишина, в которой слышно всё. Вы вошли в него. Не через борьбу с мыслями — через принятие. Каждая мысль открыла дверь. А за дверями — поле.
Он улыбнулся.
— Теперь вы готовы. Вы знаете, как входить. Вы знаете, как дышать. Вы знаете, как смотреть. И главное — вы знаете, что мысли не враги. Они проводники. Они ведут туда, куда нужно.
Он встал, отряхнул шорты.
— Закрывайте глаза. Я хлопну в ладоши — и мы отправимся. Туда, где всё начиналось.
Студенты закрыли глаза. Дышали. Ждали.
Сантьяго хлопнул в ладоши.
— Октябрь 1492 года. Остров Гаити. Местное название — Айити, «Горная земля». Добро пожаловать.
Послесловие к прологу
Сантьяго всегда начинал с этого. С тела, с дыхания, с сознания. Не потому, что студенты не могли без этого войти в поле. Могли. Все могли. Но он хотел, чтобы они не просто видели — чтобы они чувствовали. Чтобы знали дорогу. Чтобы могли вернуться сами.
Тело, дыхание, сознание. И мысли — не враги, а двери. Три шага и одно понимание. Это техника, которую знали древние. Которую забыли. И которую теперь вспоминали снова.
— Вы умели это раньше, — сказал он им однажды. — В детстве вы входили в поле, не задумываясь. Вы просто закрывали глаза и видели. Потом вас научили думать, бояться, контролировать. Вы забыли. Но умение осталось. Мы просто вспоминаем.
Потому что поле — оно всегда рядом. Ждёт, когда его заметят. Когда перестанут бояться своих мыслей. Когда научатся дышать. Когда вспомнят то, что знали всегда.
Конец пролога.
Эпоха Встречи. Роман в лекциях.
Часть первая. Утро над озером
Сантьяго открыл глаза не от звука, а от света — тёплого, золотистого, текущего с востока сквозь прозрачную стену спальни. Озеро Титикака лежало внизу, гладкое, как полированный камень, и такое же тёмно-синее в этот ранний час.
Он потянулся, прислушиваясь к тишине дома. Снизу, из лаборатории, доносился едва слышный гул аквариумов — мать уже работала, изучала каких-то древних форелей. Сверху, из оранжереи отца, пахло влажной землёй и цветущим картофелем.
Рядом на кровати заворочалась Ицуку. Жена что-то пробормотала во сне, потянулась к нему рукой и, не просыпаясь, прижалась тёплым плечом.
Сантьяго улыбнулся. Он очень любил это время — когда дом ещё спит, а озеро уже проснулось. Остров, на котором стоял их дом — искусственный, плавучий, но надёжный, как скала — чуть покачивался на утренней волне.
Через полчаса они сидели на веранде за завтраком. Ицуку — в коротких льняных шортах с вышивкой и лёгком топе, разбирала гербарий. Сантьяго — в свободной рубашке и шортах чуть выше колена, пил мате и листал планшет.
— Сегодня лекция на берегу? — спросила Ицуку, не поднимая глаз от засушенного листа.
— На обрыве. Севернее Веракруса. Хочу показать им первую встречу.
— Ту самую?
— Ту самую. Где твой прапрапрадед вместо войны выбрал любопытство.
Ицуку улыбнулась уголком губ.
— Только не делай из него святого. Он был обычным парнем, который просто не хотел умирать.
— Этому они и должны научиться, — Сантьяго допил мате и встал. — Что мир создают обычные люди, которые просто хотят жить.
— Какую рубашку наденешь? — Ицуку наконец отложила гербарий и потянулась, разминая спину.
Сантьяго задумался, подошёл к открытому шкафу в углу веранды. Там висело несколько рубашек — от строгих льняных до совсем лёгких, почти невесомых.
— Ту, что ты привезла из Кито. Шёлковую.
— Тёмно-медную? — Ицуку одобрительно кивнула. — Хорошо. К ней нужны светлые шорты.
— Замшевые?
— Замшевые, — подтвердила она. — И сними этот профессорский тон. Ты идёшь не на кафедру, а к океану.
Сантьяго усмехнулся, снимая с вешалки рубашку — действительно красивую, цвета тёмной меди, мягко переливающуюся на свету. Шорты из светлой замши лежали на полке ниже — удобные, короткие, едва доходящие до середины бедра. Он оделся быстро, привычно.
— Ну как?
Ицуку окинула его взглядом — оценивающе, но с теплотой.
— Профессор, вы сегодня опасны для студенток, — она подошла, поправила воротник, зачем-то провела ладонью по его плечу. — И для профессорских жён тоже.
Он наклонился, поцеловал её в висок.
— Ты со мной?
— Я позже подойду. С отцом. Он обещал привезти манго с верхних террас. Хочет посмотреть на твоих студентов.
— Передай, что я угощаю.
Сантьяго сунул ноги в сандалии, взял через плечо лёгкую сумку с планшетом и термосом холодного мате. У выхода обернулся:
— Кстати, твои шорты. Надень те, с узором. Они идут к твоим глазам.
— Комплиментщик, — фыркнула Ицуку, но по глазам было видно — приятно.
Он спустился к причалу, где уже покачивалась небольшая лодка на солнечных батареях. До материка — полчаса ходу по воде, а там ещё час на электро-внедорожнике до океанского побережья.
Лодка мягко ткнулась носом в деревянный причал на материке. Сантьяго пересел в видавший виды электромобиль — местный транспорт, открытый со всех сторон, больше похожий на платформу с сиденьями — и покатил по серпантину в сторону океана.
Через час он уже поднимался по тропе к обрыву.
Место было идеальным для лекций. Природа словно специально создала здесь амфитеатр — полукруглый каменный уступ, поросший жёсткой травой, с идеальным обзором на океан. Внизу, метрах в тридцати, шумел прибой, белая пена взлетала над золотым песком, чайки с криками носились над водой.
Студенты уже ждали.
Они расположились кто где — на расстеленных пледах, прямо на траве, на больших плоских камнях. Атмосфера была скорее пикниковой, чем академической.
Сантьяго окинул их взглядом и невольно улыбнулся. Летиция, сидящая по-турецки на ярком пледе, была в коротких джинсовых шортах с бахромой и топике. Хуана, устроившаяся с планшетом в тени низкорослого куста, — в льняных, почти белых, тоже очень коротких. Лукас, развалившийся на траве с тёмными очками на носу, щеголял в широких шортах цвета хаки и майке с принтом какой-то древней рок-группы. Остальные — парни и девушки — кто в хлопке, кто в дениме, кто в ярких этнических узорах. Длина одна — выше середины бедра. Удобно. Свободно. Нормально.
— Я смотрю, форма одежды соблюдена, — усмехнулся Сантьяго, сбрасывая сандалии и садясь прямо на траву рядом с Лукасом. — Вольный ветер, короткие шорты и полное отсутствие пиетета. Идеальные условия для познания истории.
— Профессор, — лениво протянул Лукас, приподнимая очки, — а можно мы сегодня не будем напрягаться? Ну его, это прошлое. Давайте просто посидим, на океан посмотрим.
— Можно, — легко согласился Сантьяго. — Только сначала я вам кое-что покажу. А потом хоть весь день сидите.
Он отхлебнул из термоса холодный мате, поставил его на траву и обвёл взглядом студентов.
— Все помнят, что такое «поле присутствия»?
— Когда мы как будто там, но нас не видно, — отозвалась Летиция.
— Именно. Никакого вреда, никакого влияния. Только взгляд из будущего. Готовы?
— А страшно не будет? — спросила Хуана, откладывая планшет.
— Будет интересно, — пообещал Сантьяго. — Закрывайте глаза. И слушайте мои слова.
Воздух вокруг них замер. Потом мягко завибрировал — так бывает в самое жаркое время дня, когда марево плывёт над землёй. Запах океана и травы смешался с чем-то новым — пряным, чуть сладковатым, незнакомым.
Студенты открыли глаза.
Они стояли на белом песке пляжа. Но это был не их пляж внизу под обрывом. Пальмы — выше, гуще. Вода — прозрачнее, бирюзовее. В воздухе — запах цветов и водорослей.
— Октябрь 1492 года, — голос Сантьяго звучал тихо, но отчётливо. — Остров Гаити. Местное название — Айити, «Горная земля». Смотрите.
На берегу стояли люди. Двое. И ещё несколько — чуть поодаль.
Один — в европейской одежде конца XV века: камзол, плащ, тяжёлые башмаки, шляпа в руке. Молодой ещё, лет двадцать пять, с рыжеватой бородкой и усталыми, но живыми глазами.
Второй — индеец, вождь племени таино. Набедренная повязка, накидка из перьев на плечах, золотая серьга в ухе. Лицо раскрашено чёрной и красной краской, но взгляд — не воинственный, а внимательный, изучающий.
Между ними — ни оружия, ни страха.
Европеец сделал шаг вперёд, протянул раскрытую ладонь.
— Меня зовут Диего де Саламанка, — сказал он на ломаном, но вполне понятном языке таино. Студенты понимали всё — поле переводило смыслы. — Я оттуда, — он махнул рукой в сторону океана, где на рейде стояли три корабля. — Мы пришли с миром.
Вождь молчал долго. Потом улыбнулся — медленно, одними глазами.
— Мы видели ваши лодки, — ответил он. — Они огромны. Значит, вы много знаете. Садись. — Он указал на песок рядом с собой. — Будет еда. Потом поговорим.
— Профессор, — прошептала Летиция, вцепившись в локоть Хуаны, — они что... не будут убивать друг друга?
— А зачем? — голос Сантьяго звучал прямо над ухом, хотя самого его не было видно. — Посмотри внимательно. Диего де Саламанка — не конкистадор. Он учёный, посланный королевой Изабеллой с приказом: «Узнай. Запиши. Не тронь». А вождь Каонабо — не воин, он философ. Ему интересно.
На берегу тем временем подошли остальные. Испанцы — человек десять, снявшие шлемы, с пустыми руками. Индейцы — женщины с корзинами плодов, дети, любопытно выглядывающие из-за пальм.
Диего достал из мешка маленькое зеркальце, протянул вождю. Каонабо взял, повертел, заглянул в него — и расхохотался, увидев своё раскрашенное лицо.
— Это я? — спросил он сквозь смех.
— Ты, — улыбнулся Диего.
Вождь показал зеркало женщинам. Те заахали, засмеялись, затеребили его, прося подержать.
— Смотрите, — тихо сказал Сантьяго. — Обмен. Не за рабов, не за золото. За любопытство. За улыбку.
Индейская женщина поставила перед испанцами корзину с ананасами, маниоком, какими-то оранжевыми плодами. Испанцы, переглядываясь, достали свои припасы — сухари, кусок сыра, вяленое мясо.
— Садитесь! — громко сказал Каонабо, указывая на песок. — Все садитесь! Будем есть и говорить!
И они сели. Вместе. Испанцы и индейцы. На песке. Под солнцем.
— Через пятьдесят лет, — голос Сантьяго зазвучал чуть громче, — на этом месте вырастет город. Испанские архитекторы будут учиться у индейцев строить сейсмоустойчивые здания. Индейские врачи — лечить европейцев местными травами. Здесь откроется первая школа, где дети будут учить и кастильский, и язык таино. И это будет началом.
— Началом чего? — спросила Хуана.
— Началом мира, в котором мы живём. Где ваш сосед может верить в любого бога, носить любую одежду и любить кого хочет. Где главное — не цвет кожи, а то, умеешь ли ты слушать.
Картинка начала таять. Краски побледнели, звуки стихли.
— Подождите! — крикнул Лукас. — Я хочу посмотреть, что дальше!
— Дальше — завтра, — ответил Сантьяго, и его голос уже звучал привычно, по-утреннему, над обрывом. — Добро пожаловать обратно.
Студенты моргали, щурились на солнце. Океан внизу шумел по-прежнему. Чайки кричали. Трава щекотала ноги.
— Это... это было по-настоящему? — спросила Летиция.
— А ты сомневалась? — Сантьяго сидел на том же месте, попивая мате. — Технология «поля присутствия» основана на реальных хрониках, письмах, артефактах. Всё, что вы видели, — правда. Просто не та правда, которую обычно рассказывают.
— А почему нам в школе рассказывали про конкисту, про убийства, про... — Хуана запнулась.
— Потому что в других мирах, — Сантьяго стал серьёзным, — так и было. В тех мирах, где люди выбрали страх вместо любопытства. Нам повезло. Наши предки сделали другой выбор.
— А тот парень, Диего... он правда женился на индианке? — спросил Лукас, садясь и снимая очки.
— Правда. Её звали Гуара. У них родилось семеро детей. Одна из ветвей этого рода — моя жена Ицуку. Которая сейчас, кстати, едет сюда со своим отцом и манго.
Студенты переглянулись.
— Профессор, а можно завтра ещё? — попросила Летиция.
— Можно, — улыбнулся Сантьяго. — Завтра будет 1519 год. Теночтитлан. Обещаю, там тоже интересно. А пока — купаться. Кто со мной?
Он встал, отряхнул шорты, сбросил рубашку прямо на траву и побежал к тропинке, ведущей вниз, к пляжу.
Студенты с криками рванули за ним.
Внизу, на песке, их уже ждали. Ицуку сидела под большим зонтом, рядом с ней Старый Валье раскладывал корзину с фруктами.
— Ну как лекция? — спросила Ицуку, когда Сантьяго подбежал и плюхнулся рядом.
— Нормально. Показал им деда.
— Диего?
— Ага.
— И как они?
— В шоке. Но в хорошем смысле.
Старый Валье крякнул, протягивая зятю манго.
— Ешь. Завтра новую порцию шока готовить.
Сантьяго откусил, сладкий сок потек по подбородку.
— Спасибо, папа.
— Не за что, профессор. Ты главное — не засушись. История должна быть живой. Как эти, — он кивнул на студентов, уже плескавшихся в воде. — Как шорты на них.
Сантьяго засмеялся, откинулся на песок, глядя в небо.
Ицуку легла рядом, положила голову ему на плечо.
— Хороший день, — сказала она.
— Хороший, — согласился он. — И завтра будет хороший. И послезавтра. Пока мы помним, зачем всё это.
Океан шумел. Чайки кричали. Солнце грело. В мире, где всё получилось.
Конец первой части. Продолжение следует.
Эпоха Встречи. Роман в лекциях.
Часть вторая. Утро на обрыве
Рассвет только что позолотил край океана. Воздух ещё прохладный, но уже чувствуется, что день будет жаркий. Амфитеатром служит естественный уступ на высокой скале, поросшей жёсткой травой и низкими кустами. Внизу, метров тридцать, шумит прибой — белая пена на золотом песке, чайки с криками носятся над водой.
Студенты располагаются кто где. Девушки расстелили яркие пледы, парни сидят прямо на траве. Атмосфера выходного дня — кто-то принёс термос с холодным мате, кто-то жуёт сладкие лепёшки с мёдом, купленные у уличного торговца по дороге.
Сантьяго сегодня снова в шортах — лёгких, бежевых, едва доходящих до середины бедра. На нём та же шёлковая сорочка цвета тёмной меди, что и вчера, но сейчас она расстёгнута почти до пояса, рукава небрежно закатаны до локтя. Он сидит на большом плоском камне, свесив ноги, и смотрит на океан.
— Профессор, — Летиция подходит к нему, жуя лепёшку. — А сегодня мы увидим Теночтитлан?
— Увидим, — кивает Сантьяго. — Но сначала дайте людям проснуться. Вон Лукас ещё досматривает десятый сон.
Лукас действительно досматривал. Он лежал на траве, раскинув руки, прикрыв глаза тёмными очками. Шорты на нём были вчерашние — широкие, цвета хаки, майка задралась, открывая загорелый живот.
— Лукас! — Летиция подошла и легонько пнула его по ноге. — Подъём! История не ждёт!
— История подождёт, — пробормотал Лукас, не открывая глаз. — У неё терпения много. Вон сколько лет уже прошло.
— Остроумно, — усмехнулся Сантьяго. — Но вставай давай. Сегодня будет кое-что особенное.
Лукас приоткрыл один глаз:
— Обещаете?
— Обещаю.
Лукас сел, потянулся, хрустнул позвонками. Снял очки, протёр глаза.
— А кофе кто-нибудь привёз?
— Мате — в термосе, — Сантьяго кивнул на свою сумку. — Наливайте, кто хочет. И давайте начнём. Солнце поднимается, жара скоро станет невыносимой.
Студенты подтянулись, расселись полукругом. Хуана достала планшет, приготовилась записывать. Летиция устроилась поудобнее, поджав под себя ноги в коротких джинсовых шортах. Лукас налил себе мате, сел с краю.
— Итак, — начал Сантьяго. — 1519 год. Империя ацтеков. Город Теночтитлан. Кто-нибудь что-то знает об ацтеках из того, что вам рассказывали в школе?
— Они приносили людей в жертву, — сразу сказала Летиция.
— У них была высокоразвитая культура, — добавила Хуана. — Каналы, пирамиды, астрономия.
— Они воевали со всеми соседями, — вставил Лукас.
Сантьяго кивнул:
— Всё верно. В других мирах. А в нашем... Давайте посмотрим.
Он хлопнул в ладоши, и воздух привычно завибрировал.
Они стояли на огромной площади. Перед ними возвышалась пирамида — ступенчатая, величественная, уходящая в самое небо. Но на вершине не было жрецов с ножами. Там стояли люди в белых одеждах — и индейцы, и несколько европейцев в лёгких камзолах.
На ступенях сидели старики и старухи. Кто-то в индейских накидках, кто-то в испанских плащах. Перед ними — столы с бумагами, чернильницами, перьями.
— Это... суд? — шепнула Хуана.
— Это диспут, — поправил Сантьяго. — 1519 год. Эрнан Кортес действительно приплыл в Мексику. Но он был не военачальником, а дипломатом. У него был приказ: договориться о торговом пути в Индию через Тихий океан. А когда он увидел Теночтитлан — город на воде, чище любого европейского города, — он понял: учиться надо здесь.
На площади происходило что-то важное. Толпа собралась вокруг двух человек, сидящих друг напротив друга на одинаковых тронах.
Монтесума, император ацтеков, был в богатом одеянии из перьев и золота. Кортес — в простом камзоле, без доспехов, даже шпагу он снял и положил рядом на землю.
— Ты говоришь про Христа, — говорил Монтесума через переводчика. — Я слышу. Но скажи: если ваш бог умер за людей, почему вы носите его мёртвое тело на кресте? Мы носим живых богов в своём сердце.
Кортес — молодой ещё, без бороды, с живыми глазами — улыбнулся:
— Мы носим крест как напоминание. А вы носите... прости, я видел рисунки. Вы носите вырванные сердца.
Монтесума вздохнул, покачал головой:
— Глупости. Это старые обычаи. Мой дед действительно... увлекался. Но сейчас мы заменили жертвы на символы. Знаешь, сколько людей мы принесли в жертву в прошлом году?
— Сколько?
— Ни одного. Мы режем тыквы. Красим их в красное и вынимаем семечки. Эффект тот же, а люди живы. Жрецы ворчали, но мы сказали им: боги любят тыквы не меньше, чем людей. Кто проверит?
Кортес рассмеялся — открыто, заразительно. Монтесума улыбнулся в ответ.
— Оставайся, — сказал император. — Учи наш язык. Мы построим флот и поплывём в твою Испанию. Хочу посмотреть на ваши соборы. Говорят, у вас там тоже умеют строить.
— Умеем, — кивнул Кортес. — Но ваши акведуки... я такого не видел даже в Риме.
— Рим? — переспросил Монтесума. — Это город? Расскажешь?
И они начали говорить. О городах и богах, о звёздах и урожаях, о болезнях и лекарствах. А вокруг них, на ступенях пирамиды, старики записывали каждое слово — на бумаге, на пергаменте, на пальмовых листьях.
— Ничего себе, — выдохнул Лукас. — Они реально просто... разговаривают?
— А ты думал, они сразу начнут резать друг друга? — усмехнулся Сантьяго. — Люди всегда сначала разговаривают. Потом уже, если не договорились — убивают. Эти договорились.
Картинка поплыла, но не исчезла — сменилась другой. Те же лица, но годы спустя. Кортес и Монтесума стояли на причале, рядом с огромными кораблями — странный гибрид испанских каравелл и индейских каноэ.
— 1525 год, — прокомментировал Сантьяго. — Первая трансатлантическая экспедиция ацтеков. Они плывут в Испанию. На борту — какао, помидоры, инженеры, которые научат европейцев строить плотины. А на обратном пути привезут лошадей и стальные топоры.
— А что с религией? — спросила Хуана. — Ацтеки же остались язычниками?
— Смотри.
Новая картинка. Собор в Толедо, но странный собор — на стенах рядом с христианскими святыми изображены индейские боги, а на алтаре — и крест, и солнце.
— 1563 год. Собор в Толедо, — голос Сантьяго звучал торжественно. — Папа римский — не совсем папа, в нашем мире этот титул стал выборным среди всех религий — вышел к людям и сказал: «Бог есть любовь. Всё остальное — наши домыслы. Не слушайте нас, слушайте Бога в своём сердце». Инквизицию распустили. Инквизиторов отправили в монастыри писать книги по ботанике. Очень полезные книги, кстати.
Картинка растаяла.
Студенты сидели на траве, ошеломлённые. Солнце уже поднялось высоко, стало жарко. Летиция расстегнула ещё одну пуговицу на топике. Лукас сдвинул очки на лоб, вытирая пот.
— Профессор, — тихо сказала Хуана. — А если бы они не договорились? Если бы Кортес был жестоким, а Монтесума воинственным?
Сантьяго посмотрел на океан.
— Тогда, — сказал он медленно, — тогда мы жили бы в другом мире. В мире, где люди убивают за цвет кожи и форму черепа. Где сжигают книги и женщин. Где моя жена могла бы не родиться, потому что её предков убили бы раньше, чем они встретились. Вы бы сидели сейчас в душных классах, в душной одежде, и слушали бы лекции про то, как одни люди лучше других. И, может быть, верили бы в это.
Он встал, отряхнул шорты.
— Но мы выбрали другой путь. Не сразу, не легко, но выбрали. И теперь мы здесь. В шортах, на берегу океана, свободные. Помните это.
— Профессор, — Лукас тоже встал. — А можно вопрос не по теме?
— Валяй.
— Вот вы говорите — шорты. Они правда стали символом свободы? Или это просто совпадение?
Сантьяго улыбнулся:
— Хороший вопрос. Достоин отдельной лекции. Но коротко — да, стали. Знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Что инквизиторы всегда носили длинные одежды. Чем длиннее — тем святее. А индейцы ходили почти голыми — потому что не видели греха в своём теле. И когда они встретились, европейцы сначала ужасались, а потом... начали раздеваться. Потому что жарко. Потому что удобно. Потому что свобода начинается с тела.
Он хлопнул в ладоши:
— А теперь — купаться. Лекция окончена.
Он скинул сорочку прямо на траву и побежал к тропинке. Студенты — за ним.
Внизу, на пляже, их уже ждали. Ицуку сидела под зонтом, рядом с ней Старый Валье раскладывал корзину.
— Ну как? — спросила Ицуку, когда Сантьяго подбежал и плюхнулся на песок.
— Хорошо. Очень хорошо. Они начинают понимать.
— Что именно?
— Что история — это не то, что случилось. А то, что мы выбрали.
Старый Валье протянул ему манго:
— Ешь, философ. Искупайся сначала.
Сантьяго засмеялся, вскочил и побежал в воду. Студенты уже визжали в волнах, брызгались, ныряли. Лукас плыл кролем, загребая мощно, Летиция барахталась рядом, хохоча.
Ицуку смотрела на мужа, на студентов, на отца, жующего манго.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Очень хорошо.
Конец второй части. Продолжение следует.
Эпоха Встречи. Роман в лекциях.
Часть третья. Послеполуденный разговор
Пляж под обрывом. Океан лениво накатывает волны — невысокие, тёплые, почти ласковые. Солнце в зените, тени почти нет, но огромный зонт из пальмовых листьев, воткнутый прямо в песок, даёт спасительную прохладу. Под ним расположилась компания.
Сантьяго лежит на животе на огромном полотенце, голова повёрнута набок, глаза закрыты. Шёлковая сорочка валяется рядом — он скинул её, оставшись в одних шортах. Тело уже успело загореть до ровного бронзового оттенка.
Рядом, поджав ноги, сидит Ицуку. На ней купальник и короткие шорты с этническим узором. Она чистит манго длинными ловкими пальцами, сок стекает по запястью.
Старый Валье устроился в походном кресле, которое принёс с собой. На старике лёгкая рубаха навыпуск и льняные шорты чуть ниже колена — консервативнее, чем у молодёжи, но для гор вполне современно. В руках он вертит пучок какой-то травы, внимательно разглядывая листья на просвет.
Студенты разбрелись кто куда. Лукас дрейфует на надувном матрасе метрах в пятидесяти от берега. Летиция строит башню из мокрого песка, к её удивлению, к процессу присоединились двое местных малышей — индеец и светловолосый, явно из туристов. Хуана сидит на полотенце неподалёку, читает что-то в планшете, но то и дело отвлекается на чаек.
— Дедушка, — вдруг говорит Ицуку, протягивая Старому Валье кусочек манго, — а расскажи про ту историю. Про бабушку Гуару.
Старик поднимает глаза от травы, щурится на солнце.
— Про Гуару? Внучка, ты её сто раз слышала.
— Я не слышала, — отзывается Хуана, отрываясь от планшета. — Расскажите, пожалуйста!
— И я! — кричит Летиция от своей башни. Малыши согласно кивают, хотя вряд ли понимают, о чём речь.
Старый Валье смотрит на Сантьяго. Тот, не открывая глаз, кивает:
— Давай, отец. Я тоже послушаю. Ты лучше меня рассказываешь.
Старик усмехается в усы, откладывает траву, берёт манго.
— Ну, слушайте.
— Гуара была не просто моей бабкой в седьмом колене. Она была первой, кто нарушил правило. Тогда, в самом начале, когда испанцы только приплыли, считалось: индейцы — это индейцы, испанцы — это испанцы. Можно торговать, можно разговаривать, но семья — это своё к своему.
— А Гуара?
— А Гуара влюбилась. В Диего де Саламанка, того самого учёного, что приплыл с миром.
— Он был старый? — Летиция подбегает, отряхивая песок с коленок.
— Молодой. Лет двадцать пять. Красивый, говорят. Рыжий. Для индейцев рыжие были как боги — таких они не видели никогда. А он смотрел на неё и видел не «индианку», а девушку, которая знает названия всех цветов на острове, лечит лихорадку корой дерева и поёт так, что птицы замолкают.
Старый Валье жуёт манго, задумчиво глядя на океан.
— Они поженились через год. Священник отказывался венчать. Говорил: «Она язычница». Тогда вождь племени, дядя Гуары, пришёл к священнику и сказал: «Хорошо. Тогда пусть твой бог сам решает. Мы устроим испытание».
— Испытание?
— Да. Индейцы верили в знаки. Вождь сказал: «Посадите рядом два зерна. Одно — наше, маис. Другое — ваше, пшеницу. Чьё зерно прорастёт быстрее, того бога и слушаться будем». Священник согласился — думал, пшеница быстрее, она же в Европе растёт. А вождь знал: маис на этой земле всходит за три дня, а пшеница — за десять, если вообще взойдёт.
— И что?
— А то, что ночью Гуара тайком поменяла зёрна. Маис положила в лунку священника, а пшеницу — в свою. Через три дня у священника вырос маис. Он сказал: «Это чудо! Ваш бог благословил наш брак!» И обвенчал их. А вождь знал правду, но молчал. Потому что любил племянницу.
Студенты смеются. Даже Сантьяго приоткрывает глаз и улыбается.
— Вот так, — заключает старик, — хитростью и любовью всё и началось. А через сто лет уже никто не помнил, кто кого учил. Все стали просто людьми.
— А правда, что она придумала шорты? — вдруг спрашивает Лукас, подплывая на матрасе.
Старый Валье хохочет. Хрипло, заливисто.
— Правда! Испанцы приплыли в своих дурацких штанах до колен, камзолах, всё тело закрыто. Индейцы ходили почти голыми, в одних набедренных повязках. Гуара посмотрела на Диего, как он обливается потом в своём костюме, взяла кусок хлопка, отрезала лишнее и сказала: «Носи это. И не мучайся». Так и пошло.
Студенты переглядываются. Хуана проводит рукой по своим коротким шортам.
— То есть мы носим одежду, которую придумала индейская девушка пятьсот лет назад?
— А ты думала, моду придумывают парижские кутюрье? — усмехается старик. — Моду придумывает жизнь. И климат.
Солнце начинает понемногу клониться к западу. Жара спадает, появляется лёгкий бриз. Сантьяго садится на полотенце, накидывает сорочку на плечи — не надевает, просто набрасывает.
— Так, народ, — говорит он. — Раз уж вы тут все собрались, а дедушка напомнил про Гуару, давайте я вам кое-что покажу. Тем более что место подходящее.
Он обводит рукой пляж, океан, обрыв.
— Где мы сейчас находимся, знаете?
— На пляже, — философски замечает Лукас.
— Если быть точным — в тридцати километрах севернее Веракруса. То есть почти там же, где мы были в прошлом погружении. Но я хочу показать вам тот же порт, только через двести лет.
— Через двести? — Летиция садится рядом, подгребая песок. — То есть в 1787-м?
— Умница. В 1787 году. Закрывайте глаза. Все, кто хочет увидеть.
Они стоят на том же причале. Но всё изменилось. Деревянные настилы стали шире, прочнее. Вместо складов — многоэтажные здания из камня и дерева, с аркадами, балконами, зелёными насаждениями на крышах.
Корабли... кораблей стало втрое больше. Но самое удивительное — они все разные, но будто родственные. Испанские галеоны теперь имеют индейские узоры на корме. Арабские дау — европейские мачты. Китайские джонки расписаны символами ацтеков.
— Город Веракрус, — голос Сантьяго звучит торжественно. — 1787 год. Третий по величине город мира после Константинополя и Теночтитлана. Четыреста тысяч жителей. Языков — пятьдесят три. Религий — двадцать одна. Правительство — Совет Двенадцати, куда входят представители всех крупных общин.
Студенты идут по городу. Лукас, забыв про свою обычную ленцу, вертит головой.
— А где стены? — спрашивает он. — Город же должен быть укреплён?
— Зачем? — удивляется Сантьяго. — С кем воевать? Соседи — торговые партнёры. А пираты... ну, пиратов перекупили. Им предложили легальный бизнес. Теперь они капитаны торговых судов. Самые опытные, кстати.
На площади — огромный фонтан. Вокруг него сидят люди. Старик в европейском костюме читает книгу мальчику-индейцу. Две женщины — одна в сари, другая в пончо — обсуждают что-то над корзиной с фруктами. Группа подростков — парни и девушки, все в коротких шортах, естественно — играет в мяч. Мяч летает высоко, почти как в волейболе, но ногами.
— Это что за игра? — спрашивает Летиция.
— Прародитель футбола, — поясняет Сантьяго. — Испанцы научили индейцев пинать мяч, индейцы научили испанцев играть корпусом. Получилось то, во что сейчас играет весь мир.
Они подходят к огромному зданию с колоннадой. На фронтоне надпись на трёх языках: испанском, науатль и арабском.
— «Дом всех знаний», — переводит Сантьяго. — Первый в мире университет, где преподают одновременно европейскую философию, индейскую медицину, арабскую математику и китайскую инженерию. Студентов — двадцать тысяч. Обучение бесплатное. Плата — три года работы на благо города после выпуска.
— И работает? — сомневается Хуана.
— Видишь вон того парня? — Сантьяго кивает на молодого человека в простой одежде, который чинит фонарный столб. — Выпускник астрономического факультета. Сейчас чинит фонари. Через месяц поедет в обсерваторию в горах. А через год, если захочет, может вернуться и стать профессором. Или уйти в торговый флот. Или жениться на дочери купца и открыть лавку. Свобода выбора.
— А если он захочет стать монахом?
— Пожалуйста. Монастырей тут двадцать семь. Разных. Хочешь — католический, хочешь — буддийский, хочешь — тот, где молятся Солнцу. Никто не запрещает. Главное — не мешать другим.
Из дверей «Дома всех знаний» выходит группа людей. Профессора в мантиях — но мантии лёгкие, почти невесомые, явно по местной погоде. Среди них выделяется высокая женщина с седыми волосами, заплетёнными в длинную косу. На ней профессорская мантия поверх... коротких шорт и лёгкой блузы.
— Узнаёте? — шепчет Сантьяго.
Студенты вглядываются. Женщина смеётся чему-то, поворачивается...
— Это же... — выдыхает Хуана. — Это вы, профессор! То есть не вы, а...
— Похожа? — улыбается Сантьяго. — Это моя прабабка. Тоже Сантьяго, кстати, только по женской линии. Сантьяга де Луна-и-Гуара. Ректор этого университета в 1787 году. Первая женщина-ректор в истории. Математик, астроном, автор трудов по навигации.
Женщина — Сантьяга — замечает группу студентов на площади. Не наших, призрачных, а настоящих, из 1787 года. Она подходит к ним.
— Ну что, — говорит она громко, — на сегодня лекции кончились. Кто хочет на пляж?
Студенты 1787 года радостно галдят. Кто-то скидывает мантии — под ними у всех шорты, топики, лёгкие рубашки. Через минуту группа бежит в сторону берега.
Сантьяга смотрит им вслед, улыбается, потом поднимает глаза к небу — и, кажется, смотрит прямо на наших студентов. Прямо сквозь время.
— Хороший город, — говорит она тихо. — Жаль, вы не можете здесь остаться. Но, может, в следующий раз.
Моргает — и картинка тает.
Снова шум прибоя. Солнце уже заметно опустилось, океан отливает золотом. Студенты сидят на песке, ошеломлённые.
— Она нас видела? — спрашивает Летиция.
— Не знаю, — честно отвечает Сантьяго. — Может быть. Время — странная штука. Иногда те, кто живёт в прошлом, чувствуют тех, кто смотрит из будущего.
— А почему она сказала «в следующий раз»? — Лукас садится, обхватывает колени.
— Потому что мы вернёмся. Завтра. Или послезавтра. Или через год. История не кончается, друзья. Она просто ждёт, когда мы захотим на неё посмотреть.
Старый Валье кряхтит, поднимаясь с кресла.
— А сейчас история кончается? — спрашивает он с усмешкой. — Или у нас есть ужин?
— Ужин! — подхватывает Ицуку. — Папа привёз не только манго. Там, в корзине, ещё кукуруза, сыр и рыба. Кто разводит костёр?
— Я! — Лукас вскакивает. — Я в скаутах был! В детстве.
— В скаутах он был, — фыркает Летиция. — Ты в прошлом году шашлык на газовой горелке жарил.
— Ну, был, был! Дайте шанс!
Все смеются. Кто-то собирает сухие ветки, кто-то чистит рыбу, кто-то расстилает пледы. Сантьяго сидит рядом с Ицуку, обняв её за плечи. На них обоих только шорты — его сорочка так и валяется на песке, Ицукин топ давно снят и завязан на поясе.
— Хороший день, — говорит она тихо.
— Хороший, — соглашается Сантьяго. — А завтра будет ещё лучше.
— Что завтра?
— Не знаю. Но обязательно будет.
Океан шумит. Костёр разгорается. Чайки улетают спать. Наступает вечер в мире, где всё получилось.
Конец третьей части. Продолжение следует.
Эпоха Встречи. Роман в лекциях.
Часть четвёртая. Ночь костров
Пляж погружается в сумерки. Океан тёмный, только редкие барашки волн белеют в сгущающейся тьме. Костёр горит ярко — сухие ветки потрескивают, искры улетают в чёрное небо, где уже зажглись первые звёзды.
Вокруг костра расположились все. Сантьяго сидит на коряге, выброшенной морем, поджав одну ногу, шорты совсем короткие, открывают загорелое бедро до середины. Шёлковая сорочка так и не надета — висит на ветке куста рядом, на всякий случай. Ицуку устроилась у его ног, прямо на песке, положив голову ему на колено. На ней всё те же короткие шорты с этническим узором и тонкий топ на бретельках — лямка сползла с плеча, но она не замечает.
Старый Валье в своём кресле, накрыл ноги пледом — ночная прохлада всё-таки даёт о себе знать. Он помешивает что-то в котелке, подвешенном над костром. Пахнет рыбой, травами и ещё чем-то пряным.
Студенты разлеглись кто на полотенцах, кто прямо на песке, подстелив куртки. Лукас лежит на животе, подперев подбородок руками, смотрит на огонь. Летиция сидит по-турецки, шорты от этого стали ещё короче, но ей всё равно. Хуана поджала ноги к груди, обхватила колени руками, щека на колене, глаза блестят отсветами костра.
— Профессор, — тихо говорит Хуана, — а можно вопрос... ну, личный?
Сантьяго гладит волосы Ицуку, улыбается в темноте:
— Валяй. У нас тут всё личное.
— Вы верите в Бога?
Тишина. Только костёр трещит да океан шуршит. Ицуку поднимает голову, смотрит на мужа.
— Сложный вопрос, — отвечает Сантьяго после паузы. — И простой одновременно. Смотри.
Он поднимает руку, указывая на небо.
— Видишь звёзды? Их тут миллиарды. Мы даже не знаем, сколько точно. Моя прабабка Сантьяга полжизни потратила, чтобы составить карту звёздного неба Южного полушария. И она говорила: «Чем больше я узнаю, тем меньше я понимаю, как это всё возникло само собой». Но она не ходила в церковь. Она ходила в горы.
— А вы?
— А я хожу и туда, и сюда. Иногда — в церковь, с мамой. Она католичка, настоящая, старая школа. Иногда — в горы с Ицуку и её отцом. Там, на вершинах, тоже можно разговаривать с Богом. Просто язык другой.
— А не мешает одно другому? — спрашивает Лукас.
— А должно? — удивляется Сантьяго. — Если Бог один, ему всё равно, на каком языке с ним говорят. Лишь бы говорили. А если богов много, им тем более всё равно — они же не ревнивые, в отличие от людей.
Старый Валье хмыкает, помешивая похлёбку:
— Хорошо сказал, зять. Я всю жизнь лечу людей травами. Ко мне приходят и католики, и протестанты, и те, кто вообще ни во что не верит. Я спрашиваю: «Болит?» Они говорят: «Болит». Я даю траву. Проходит. Какая разница, во что они верят? У всех одинаковая печень.
— А если бы к вам пришёл человек, который считает, что ваши травы — это дьявольское наваждение? — не унимается Хуана.
Старик поворачивается к ней. Глаза его блестят в свете костра.
— Деточка, я живу семьдесят восемь лет. За это время ко мне приходили всякие. Один раз пришёл монах, который кричал, что я колдун и меня надо сжечь. Я его послушал, потом спросил: «У тебя спина болит?» Он удивился: «Откуда ты знаешь?» Я сказал: «Ты стоишь скрюченный, как старый кактус. Садись, выпей отвар. Если после этого я окажусь колдуном — тогда и сожжёшь». Он выпил. Спина прошла. Он остался ужинать. Мы потом лет десять переписывались. Он мне семена редких растений из своего монастыря присылал.
Студенты смеются. Летиция подбрасывает ветку в костёр.
— Профессор, — говорит Лукас, переворачиваясь на спину и глядя в звёзды, — а покажите нам что-нибудь страшное. Ну, из истории. Вы всё про хорошее рассказываете, а ведь были же и те, кто не хотел мира? Кто хотел воевать, убивать, сжигать?
Сантьяго замолкает. Ицуку чувствует, как напряглась его рука, гладящая её плечо.
— Были, — тихо говорит он. — Конечно, были. И не так уж мало. Просто они... проиграли. Не в битвах — в битвах они иногда даже побеждали. Они проиграли в другом. В долгой игре. Хотите посмотреть?
Студенты переглядываются. В глазах — любопытство и лёгкий страх.
— Хотим, — отвечает за всех Хуана.
— Закрывайте глаза. Только предупреждаю: это не будет красиво.
Они стоят на площади. Но это не Веракрус. Это маленький городок, дома из дерева и камня. Ночь. Горит церковь. Языки пламени лижут небо, треск стоит страшный. Рядом с церковью — куча книг, их тоже жгут. Вокруг — люди с факелами. На них странные одежды — длинные тёмные балахоны, капюшоны, на груди нашиты кресты, но не такие, как у католиков, а грубые, чёрные.
— 1543 год, — голос Сантьяго звучит глухо. — Городок Медельин, недалеко отсюда. Инквизиция. Точнее, то, что от неё осталось. Они пытались взять власть здесь, в Америке. У них почти получилось.
Из толпы вытаскивают человека. Молодой парень, почти мальчик. На нём — короткие штаны, простая рубаха, босой. Он кричит:
— Я ничего не делал! Я просто учился у индейцев! Они лечат лучше ваших лекарей!
— Ересь! — орёт человек в балахоне. — Ты осквернил душу общением с дьяволом!
Парня тащат к костру — не к тому, где горит церковь, к другому, поменьше, специально сложенному.
— А ну отпустите его!
Голос раздаётся со стороны. Из темноты выходят люди. Много. Индейцы с дубинками, испанцы с мечами, женщины с ножами для разделки рыбы. Впереди — старик, похожий на Старого Валье, но моложе, злее.
— Это наш город, — говорит он спокойно. — Здесь живут наши дети. Здесь учат наших врачей. Убирайтесь.
— Вы пожалеете! — визжит человек в балахоне. — Папа римский проклянёт вас!
— Какой папа? — усмехается старик. — Тот, который в Риме сидит? Или тот, который в Теночтитлане? У нас теперь своих пап хватает. И наши папы говорят: не трогайте учёных.
Схватка длится недолго. Люди в балахонах плохо дерутся — они привыкли сжигать беззащитных. Их быстро скручивают. Главари пытаются бежать, но их ловят у причала.
— Что с ними делать? — спрашивает кто-то.
Старик смотрит на пленников. В его глазах — усталость и гнев.
— Отвести в порт. Посадить на корабль. Отправить в Испанию. Пусть тамошние короли с ними разбираются. А если вернутся — утоплю лично.
Парня, которого спасли, отвязывают. Он падает на колени, целует землю. К нему подбегает девушка — индианка, в короткой юбке, с распущенными волосами — обнимает его, плачет.
— Это... это правда было? — шепчет Летиция, глотая слёзы.
— Было, — кивает Сантьяго. — И не раз. Инквизиторы приходили сюда трижды. Трижды их выгоняли. В четвёртый раз они не пришли — в Испании самой стало не до того. Там началась своя война — между теми, кто хотел сжигать, и теми, кто хотел торговать. Торговцы победили. У них было больше золота и больше кораблей.
— А тот парень?
— Женился на той девушке. Стал врачом. Его правнук строил университет, где работала моя прабабка. История, дети, — это не только герои. Это ещё и те, кого мы спасли. И те, кого не спасли.
Картинка тает.
Студенты сидят молча. Несколько минут никто не говорит. Только костёр потрескивает и океан дышит во тьме.
Ицуку поднимается, подходит к мужу, садится к нему на колени, обвивает руками шею.
— Тяжёлое было погружение, — тихо говорит она. — Зачем ты им это показал?
— Они спросили, — пожимает плечами Сантьяго, гладя её по спине. — Они имеют право знать. Что мир не всегда был добрым. И что добрым его сделали не боги, а люди. Обычные люди, которые встали и сказали: «хватит».
— А если бы они не встали? — спрашивает Хуана, всё ещё сидя с коленями, поджатыми к груди.
— Тогда мы бы сейчас не сидели здесь. Или сидели бы, но в другой одежде. В длинных, душных, закрывающих всё тело. И боялись бы сказать лишнее слово. И до сих пор сжигали бы книги.
Старый Валье разливает похлёбку по мискам.
— Ешьте, — говорит он. — История историей, а желудок по расписанию работает.
Когда похлёбка съедена, а костёр догорает до углей, Сантьяго встаёт и идёт к воде. Ицуку остаётся у костра, о чём-то шепчась с Хуаной. Лукас поднимается и идёт за профессором.
Они стоят на линии прибоя. Тёплая вода набегает на ноги, лижет щиколотки. Лукас мнётся, потом говорит:
— Профессор, а можно я тоже... ну, женюсь на индианке?
Сантьяго смотрит на него с удивлением:
— Ты уже нашёл?
— Нет, ну вообще... просто... я подумал, а вдруг это важно? Ну, для истории?
Сантьяго кладёт руку ему на плечо. Оба в коротких шортах, ветер с океана шевелит волосы.
— Слушай, Лукас. Ты можешь жениться на ком хочешь. На индианке, на китаянке, на негритянке, на норвежке. Можешь вообще не жениться. Можешь жениться на парне, если захочешь. История от этого не изменится. Потому что история уже изменилась. Её изменили те, кто жил до нас. Наша задача — просто не испортить то, что они сделали.
— А если я испорчу?
— А ты не испортишь. Потому что ты задаёшь вопросы. Потому что ты беспокоишься. Потому что ты стоишь здесь, в шортах, ночью, и разговариваешь со старым профессором о любви. Люди, которые способны на это, не портят. Они строят.
Они стоят молча, глядя на океан.
— Красиво, — говорит Лукас.
— Очень, — соглашается Сантьяго. — И знаешь, что самое красивое?
— Что?
— Что это не сон. Это реальность. Мы здесь. Мы дышим. Мы свободны. Завтра будем свободны снова. И послезавтра. Если, конечно, не перестанем быть людьми.
Он хлопает Лукаса по спине:
— Пошли спать. Завтра лекция про Азию. Как японцы учились у инков строить корабли, а инки учились у японцев делать бумагу. Интересно будет.
Они возвращаются к костру. Кто-то уже спит, укрывшись лёгкими пледами. Ицуку ждёт мужа, сидя на песке.
— Наговорились? — спрашивает она.
— Наговорились, — кивает Сантьяго, падая рядом с ней на песок. — Умный мальчик. Из него выйдет толк.
— Такой же умный, как ты?
— Гораздо умнее. Я в его возрасте думал только о девушках.
— А сейчас?
— Сейчас тоже о девушках. Об одной конкретной.
Она смеётся, толкает его в плечо, потом ложится головой ему на грудь.
Океан шумит. Костёр догорает. Звёзды кружатся над головами. Ночь тепла, как шкура зверя. И всем хорошо.
— Эй, молодёжь, — раздаётся из темноты голос Старого Валье. — Я тут вспомнил.
— Что, папа?
— Гуара, когда выходила замуж за Диего, тоже была в короткой юбке. Специально сшила короче, чтобы дразнить монахов. И Диего был в штанах, которые она ему обрезала. Так и поженились — почти голые, под дождём. Дождь тогда был, как из ведра. Все разбежались, а они стояли и целовались. Потому что любовь, она не ждёт, пока обсохнешь.
Студенты, которые ещё не спят, тихо смеются.
— Спокойной ночи, дедушка, — говорит Ицуку.
— Спокойной, внучка. И вы там... не замёрзните. Хотя, глядя на ваши шорты, вы никогда не мёрзнете.
— Никогда, — соглашается Сантьяго, закрывая глаза. — Никогда не мёрзнем. И не умрём. По крайней мере сегодня.
Океан шепчет: завтра будет новый день.
Конец четвёртой части. Продолжение следует.
Эпоха Встречи. Роман в лекциях.
Часть пятая. Утро символов.
Рассвет над океаном. Небо из чёрного становится синим, потом розовым, потом золотым. Пляж просыпается. Кто-то уже плещется в воде, кто-то досматривает сны, укрывшись пледом. Костёр догорел до серого пепла, над ним поднимается лёгкий дымок.
Сантьяго сидит на той же коряге, смотрит на океан. На нём только шорты — утренняя прохлада ему нипочём. Ицуку спит рядом, свернувшись калачиком на полотенце, прикрытая его сорочкой вместо одеяла.
Старый Валье уже бодрствует. Сидит в своём кресле, пьёт мате из раскрашенной тыквы, смотрит на внучку и зятя с лёгкой усмешкой.
— Долго ты так сидишь? — спрашивает он негромко.
— Часа два, — так же тихо отвечает Сантьяго. — Не спалось. Думал.
— О чём?
— О символах. О том, как вчера Лукас спросил про шорты. И про то, что девочка та сказала — «почему он в трусах». Задумался: а ведь действительно — почему?
Старый Валье хмыкает, протягивает зятю тыкву с мате.
— Ты профессор, ты и расскажи. Я только травник.
Сантьяго отпивает, морщится — горячо, — потом говорит:
— Знаешь, папа, я вчера полез в архивы. Ну, мысленно. Вспоминал всё, что читал. И понял одну вещь. Шорты — это ведь не просто одежда. Это первый в мире осознанный символ свободы. Индейцы ходили почти голыми не потому, что не умели шить. Они умели, ещё как. Просто им было жарко и они не видели смысла закрывать тело от бога, который это тело создал.
— А европейцы?
— А европейцы приплыли в своих дурацких камзолах, потому что боялись. Боялись Бога, боялись дьявола, боялись друг друга. Им казалось, что если закрыть тело, то и душу защитишь. А индейцы смотрели на них и не понимали: вы что, своей кожей стесняетесь? Её же Бог дал.
Старый Валье кивает:
— Моя бабка так и говорила: «Бог не создавал ничего постыдного. Постыдное люди сами придумали, чтобы было чего бояться».
— Именно, — Сантьяго оживляется. — И когда начался обмен, первое, что переняли европейцы у индейцев — не золото, не еду, а удобство. Они сняли камзолы. Потом укоротили штаны. Потом поняли, что в короткой одежде легче работать, легче драться, легче любить. А церковь сначала злилась, а потом...
— А потом монахи сами в шорты переоделись, — усмехается старик. — Я в детстве видел старые рисунки. Францисканцы в шортах, представляешь? Папа римский специальную буллу выпустил: «В жарких странах разрешается носить короткие одежды, ибо душа важнее длины подола».
— Было дело, — смеётся Сантьяго. — 1623 год. Булла «De indumentis opportunis» — «Об одежде уместной». До сих пор в архивах Ватикана хранится. Я видел копию.
Студенты просыпаются постепенно. Первой — Хуана. Она садится на песке, потягивается, шорты задрались совсем высоко от ночного сна, но она даже не думает их поправлять. Трёт глаза, смотрит на океан.
— Ух ты... — выдыхает она. — Красотища какая.
За ней просыпается Летиция. Ворочается, садится, оглядывается:
— А где Лукас?
— Вон он, — кивает Хуана на море.
Лукас плавает метрах в ста от берега. Заплыл далеко, но океан спокойный, волн почти нет. Он машет рукой, кричит что-то, не разобрать.
— С ума сошёл, — фыркает Летиция. — Акулы же.
— Какие акулы? — зевает Хуана. — Здесь уже лет двести ни одной акулы не видели. Их ещё индейцы отвадили. Специальными травами.
— Травами от акул?
— Ага. Старый Валье рассказывал. Смесь каких-то водорослей и перца. Распыляют по воде — акулы уплывают. Секретное оружие индейских пловцов.
Летиция смотрит на неё с уважением:
— Ты прямо ходячая энциклопедия.
— Я этнологию учу, — пожимает плечами Хуана. — И у меня муж — индеец. Приходится знать.
— Ты замужем?!
— Третий год. А что?
— А почему ты с нами тут, а не с ним?
— Он в экспедиции. В Амазонии. Изучает племена, которые живут без контакта. То есть с контактом, но добровольным. Они сами выбирают, когда им выходить к людям. Мой муж сидит на границе их территории и ждёт, когда они захотят поговорить. Может, год ждать, может, десять. Но если они выйдут — он первый, кто их встретит. В шортах, конечно.
— Романтика, — вздыхает Летиция.
— Работа, — поправляет Хуана. — Но да, романтики хватает.
Сантьяго замечает, что студенты проснулись, хлопает в ладоши:
— Народ! Подтягивайтесь! Сегодня у нас особая лекция. Без погружения, просто разговор. Тема: «Эволюция свободы: от набедренной повязки до шорт».
Студенты собираются в круг. Лукас вылезает из воды, отряхивается как собака, брызги летят во все стороны. Садится на песок, вода ручьями стекает по загорелым ногам. Шорты мокрые, прилипли к телу, но ему всё равно.
— Итак, — начинает Сантьяго, — вопрос: что общего между индейским вождём XVI века и современным студентом?
— Шорты! — кричит Летиция.
— Правильно. Шорты. А теперь вопрос сложнее: почему шорты стали символом свободы, а не, скажем, шляпа или туфли?
Тишина. Студенты думают.
— Потому что... — медленно говорит Хуана, — потому что ноги — это самая открытая часть тела? Ну, кроме лица. И если ты открываешь ноги, ты показываешь, что тебе нечего скрывать?
— Близко, — кивает Сантьяго. — Но не совсем.
Он встаёт, подходит к костру, берёт палку и начинает рисовать на песке.
— Смотрите. В Европе до встречи с Америкой одежда была многослойной. Чем больше слоёв, тем выше статус. Король закутан в меха и бархат, крестьянин — в грубую шерсть, но тоже закрыт. Тело — это грех, его надо прятать. Особенно ноги. Ноги — это низ, это земное, это плотское.
Он рисует человечка в длинных штанах.
— А теперь индейцы. У них всё наоборот. Чем меньше одежды, тем выше статус. Вождь может ходить почти голым — потому что он настолько крут, что ему не нужно ничего доказывать. Его тело — его сила, его украшение. Он раскрашивает его, чтобы показать: я не стыжусь того, что я человек.
Рисует человечка в набедренной повязке.
— И вот они встречаются. Европеец смотрит на индейца и думает: «Дикарь, голый». Индеец смотрит на европейца и думает: «Больной, в поту». Кто прав?
— Оба неправы, — говорит Лукас.
— Именно. Но проходит время. Европейцы начинают раздеваться, потому что жарко. Индейцы начинают одеваться, потому что есть вещи, которые удобно носить с карманами. Идёт обмен. И в какой-то момент происходит чудо.
Сантьяго рисует третьего человечка. В шортах.
— Вот он. Симбиоз. Ни слишком длинно, ни слишком коротко. Удобно. Свободно. Не стыдно. И главное — это выбор. Ты носишь шорты не потому, что так велит вождь или король. Ты носишь их, потому что тебе комфортно. А комфорт — это и есть свобода.
Он отбрасывает палку.
— В семнадцатом веке в Европе была мода на всё индейское. Знаете, что было самым модным? Не табак, не помидоры, не золото. А индейская одежда. Аристократы заказывали себе «индейские костюмы» для балов. Короткие штаны, лёгкие накидки, перья. Церковь возмущалась, но люди смеялись. Потому что в коротких штанах танцевать удобнее.
— А когда шорты стали обычной одеждой? — спрашивает Летиция.
— К восемнадцатому веку — везде, где жарко. В девятнадцатом — уже и в Европе, но для спорта. А в двадцатом — окончательно победили. Знаете, что самое смешное?
— Что?
— Что последними сдались военные. У них до сих пор есть устав, где написано, какой длины должны быть шорты. Но даже они уже носят короткие — в жарких странах. Потому что воевать в длинных штанах глупо. Врага не догонишь.
Все смеются.
Старый Валье копается в своей сумке, достаёт потёртый бумажник, из него — старую фотографию, ламинированную, пожелтевшую по краям.
— Хотите посмотреть на первого бунтаря? — спрашивает он.
Студенты обступают его. На фотографии — группа людей, явно начало XX века. Мужчины в костюмах, при галстуках, женщины в длинных платьях. И среди них — один парень, лет двадцати, в коротких шортах до середины бедра и лёгкой рубашке навыпуск. Он стоит, скрестив руки на груди, и улыбается в объектив. Остальные смотрят на него кто с ужасом, кто с улыбкой.
— Кто это? — спрашивает Хуана.
— Мой дед, — отвечает старик. — 1912 год. Семейное фото. Все оделись по моде, а он пришёл в шортах. Сказал: «Я индеец, мне жарко. И вообще, я не на свадьбу иду, а на фотосессию. Хочу, чтобы правнуки знали: я был свободным человеком».
— И что ему сказали?
— Мать заплакала. Отец накричал. А фотограф сказал: «Молодой человек, вы гений. Это будет самая запоминающаяся фотография в вашей семье». И ведь прав оказался. Вон, сто пять лет прошло, а мы её помним.
Студенты рассматривают фото. Летиция гладит пальцем край.
— А где он сейчас?
— Умер в семьдесят девятом. Девяносто семь лет прожил. Всю жизнь в шортах проходил. Даже на собственную свадьбу надел — невеста настояла. Она у него испанка была, но тоже с головой. Сказала: «Пусть все видят, за кого я замуж выхожу. За свободного человека».
Ицуку, проснувшись, подходит к отцу, садится рядом, кладёт голову ему на плечо.
— Дедушка Хосе, — говорит она. — Я его помню. Он мне сказки рассказывал. Всегда в шортах, даже зимой. И на ногах шрамы — от кактусов, от камней, от всего подряд. Он говорил: «Это карта моей жизни, внучка. Каждый шрам — это приключение».
— Он и мне рассказывал, — кивает старик. — Великий был человек. Шорты носил, когда это было опасно.
— Опасно? — удивляется Лукас. — За шорты?
— А ты думал. В 1912 году в шортах по улице пройти — это как сейчас с плакатом «Бога нет» в церковь зайти. Люди плевались, полиция штрафовала, священники проклинали. Но он ходил. Потому что считал: если я не могу носить то, что хочу, значит, я не свободен.
— Профессор, — вдруг говорит Хуана, — а можно я скажу?
— Конечно.
— Я вот сейчас сижу и думаю. У нас в семье есть традиция. Моя бабушка, она католичка очень строгая, каждый год на Пасху печёт куличи и красит яйца. А мой муж, он индеец, он в это время уходит в горы и приносит жертву Солнцу. Ну, не жертву, а подношение — маис, табак, что-то такое. И мы никогда не ссорились из-за этого. Наоборот, на Пасху мы собираемся все вместе — бабушка с куличами, муж с маисом, я с детьми, — и мы празднуем. Просто празднуем. Жизнь. Весну. То, что мы есть.
Она замолкает, подбирая слова.
— И я только сейчас поняла: мы все в этот день... в шортах. Бабушка в платке, но в шортах. Муж в шортах. Дети в шортах. Даже соседи, которые приходят, — все в шортах. И это... это как знак, что ли. Что мы вместе. Что мы одинаковые под солнцем.
Сантьяго слушает, улыбается.
— Знаешь, Хуана, ты только что сама себе прочитала лекцию. Лучше, чем я бы прочитал. Шорты — это действительно символ. Не просто одежда. Это знак того, что мы приняли своё тело. Что мы не стыдимся быть людьми. Что мы можем быть разными — и при этом носить одно и то же, потому что нам удобно, а не потому что нам приказали.
Он встаёт, подходит к кусту, снимает свою шёлковую сорочку, набрасывает на плечи, но не застёгивает.
— Знаете, что самое смешное в истории про шорты?
— Что? — спрашивают студенты хором.
— Что в двадцать втором веке археологи будут копать наши города и удивляться: «Смотрите, все скелеты в одинаковых коротких штанах. Должно быть, это была униформа какой-то великой империи». А мы будем там, в духах, смеяться и кричать: «Нет, дураки, это просто лето было! Жарко было!»
Все хохочут. Даже Старый Валье смеётся, качая головой.
Солнце поднимается выше. Становится жарко. Кто-то уже лезет в воду, кто-то мажет кремом плечи.
Лукас подходит к Сантьяго:
— Профессор, а можно вопрос?
— Валяй.
— А вот те люди, в том погрущении... ну, которые инквизиторы... они ведь тоже в длинных одеждах были. Это не случайно?
Сантьяго смотрит на него внимательно:
— Ты умный парень, Лукас. Конечно, не случайно. Длинная, закрытая одежда — это всегда символ власти и контроля. Те, кто хочет управлять твоей душой, всегда начинают с тела. Закрой тело — закроешь мысли. Раздень тело — освободишь мысли. Поэтому все диктаторы любят форму. Поэтому все революционеры любят удобство.
— А мы?
— А мы просто люди. Которые хотят жить. И которым жарко.
Лукас кивает, задумчиво глядя на океан.
— Я, кажется, понял. Спасибо.
— Не за что. Иди купайся.
Лукас бежит к воде, длинный, худой, в мокрых ещё шортах. На бегу оборачивается, кричит:
— Профессор! А можно завтра лекцию про то, как шорты завоёвывали Антарктиду?
— Антарктиду?! — смеётся Сантьяго. — Там же холодно!
— Ну, значит, придумают какие-нибудь тёплые! Шорты же символ!
Сантьяго машет ему рукой. Потом садится рядом с Ицуку.
— Хорошие дети, — говорит она.
— Хорошие, — соглашается он. — Иногда кажется, что они понимают лучше нас.
— Не иногда. Понимают. Потому что они выросли в этом мире. Для них свобода — не завоевание, а воздух. Они не знают, как бывает иначе.
— И хорошо, что не знают.
— Хорошо.
Они сидят молча, глядя, как студенты плещутся в воде, как Лукас догоняет Летицию, как Хуана строит на песке какую-то сложную конструкцию из камушков.
Старый Валье подходит к ним, садится на песок рядом — впервые за всё время кресло оставлено пустым.
— Знаете, — говорит он тихо, — я всё думаю про ту фотографию. Про деда. Он ведь не просто так в шортах пришёл. Он знал, что это останется. Что мы будем смотреть и помнить. Что шорты станут не просто одеждой, а... ну, как крест для христиан. Символом веры.
— Веры во что? — спрашивает Ицуку.
— Веры в то, что человек имеет право быть собой. Что тело не стыдно. Что жара — это нормально, а пот — не грех. Что можно жить легко.
Сантьяго молчит долго. Потом говорит:
— Знаешь, папа, я думаю, твой дед был бы доволен. Посмотрел бы на всё это, — он обводит рукой пляж, студентов, океан, — и сказал бы: «Ну, молодцы. Не зря старался».
— Сказал бы, — кивает старик. — Обязательно сказал бы. И добавил бы: «А теперь идите купаться, философы».
Все трое смеются. Потом встают и идут к воде — Сантьяго, Ицуку, Старый Валье. Трое в шортах разной длины, под одним солнцем, в одном океане.
Студенты встречают их криками:
— Профессор, давайте наперегонки!
— Дедушка, а вы плаваете?
— Ицуку, смотри, медуза!
Обычное утро. Обычная жизнь. В мире, где всё получилось.
Конец пятой части. Продолжение следует.
Эпоха Встречи
Роман в лекциях
Часть шестая. Тени прошлого
День перевалил за полдень. Солнце печёт нещадно, даже под зонтом из пальмовых листьев стало жарко. Студенты переместились ближе к воде — кто залез в океан по пояс, кто просто сидит на линии прибоя, позволяя волнам набегать на ноги.
Сантьяго стоит по колено в воде, смотрит на горизонт. Шорты намокли, прилипли к ногам, но ему всё равно. Ицуку рядом, держит его за руку.
— О чём думаешь? — спрашивает она.
— О том, что мы сегодня ещё не делали погружение. Студенты заскучают.
— Не заскучают. Им и так хорошо.
Сантьяго оборачивается. Студенты действительно выглядят счастливыми. Лукас учит Летицию нырять — у него получается лучше, у неё пока нет, но она не сдаётся. Хуана сидит на песке с планшетом, но не читает, а просто рисует что-то пальцем на экране — может, пишет заметки, может, просто балуется.
— Ладно, — говорит Сантьяго. — Давай сделаем ещё одно погружение. Короткое. Про то, чего не случилось.
— Про что?
— Про войну. Про то, что было бы, если бы они не договорились.
Ицуку сжимает его руку.
— Ты уверен? Это может быть тяжело.
— Должны знать. Чтобы ценить то, что есть.
Он выходит из воды, подходит к студентам.
— Народ! Есть идея. Хотите посмотреть, что было бы, если бы наши предки не договорились? Альтернативная версия. Тёмная.
Студенты переглядываются.
— А можно? — осторожно спрашивает Летиция.
— Можно. Но предупреждаю: это не будет красиво. Это будет страшно.
— Хотим, — твёрдо говорит Лукас. — Мы должны знать.
Остальные кивают.
— Хорошо. Закрывайте глаза. И держитесь друг за друга. Там может быть... тяжело.
Они стоят на площади. Но это не Веракрус. Это какой-то другой город — или тот же, но страшно изменившийся.
Дым. Кругом дым. Горят дома. Горят церкви. На площади — виселицы. На них — тела в индейских одеждах. Рядом — груды трупов. Индейцы, испанцы, негры, женщины, дети — все вперемешку.
— 1543 год, — голос Сантьяго звучит глухо, как из могилы. — Тот же городок Медельин. Но в другой реальности. Здесь инквизиция победила. Здесь испанцы выбрали страх вместо любопытства.
По площади идут люди в длинных чёрных балахонах. Они волокут за собой мальчика лет двенадцати. Мальчик кричит, вырывается, но его держат крепко.
— Это сын вождя! — кричит кто-то из толпы.
— Тем хуже, — отвечает человек в балахоне. — Его кровь очистит эту землю от скверны.
Мальчика подводят к столбу. Обкладывают хворостом. Зажигают факел.
— Нет! — Летиция закрывает глаза руками, но всё равно видит — поле присутствия не даёт спрятаться. — Пожалуйста, нет!
— Смотри, — голос Сантьяго суров. — Ты хотела знать. Смотри.
Костер загорается. Мальчик кричит. Толпа молчит. Кто-то плачет, кто-то отворачивается, но никто не вмешивается — все боятся чёрных балахонов.
Картинка меняется.
Год 1600-й. Та же площадь, но город пуст. Дома разрушены, церкви стоят, но вокруг ни души. Только чёрные балахоны ходят между домами, заглядывают в окна, ищут — кого бы ещё сжечь.
— Население сократилось на девяносто процентов, — комментирует Сантьяго. — Индейцев почти не осталось. Испанцы тоже вымирают — от болезней, от голода, от страха. Золото есть, но есть нечего. Корабли приходят всё реже — в Европе тоже война, тоже инквизиция, тоже смерть.
Картинка меняется снова.
Год 1800-й. Площадь заросла травой. На месте города — руины. Несколько хижин, в которых живут полудикие люди — потомки тех немногих, кто выжил. Они одеты в лохмотья, лица затравленные, глаза пустые.
— Это всё, что осталось от великой цивилизации, — голос Сантьяго звучит тихо. — Ни городов, ни знаний, ни будущего. Только страх и выживание.
Картинка начинает таять.
— Подождите, — говорит Хуана. — А дальше? Что с ними стало?
— А дальше ничего, — отвечает Сантьяго. — Они вымерли. Через пятьдесят лет здесь не осталось никого. Джунгли сожрали всё. Люди ушли в легенды, в страшные сказки, которыми пугают детей. "Не ходи туда, там злые духи". А злые духи — это мы сами.
Тьма.
Студенты открывают глаза. Они сидят на песке, на том же самом пляже. Солнце светит. Океан шумит. Чайки кричат.
Летиция плачет. Хуана обнимает её, гладит по голове. Лукас сидит белый, как мел, сжимая кулаки. Остальные молчат.
— Профессор, — голос Лукаса дрожит. — Это... это могло быть правдой?
— В другом мире — да, — тихо отвечает Сантьяго. — В том мире, откуда пришёл сигнал SOS, который ловят наши орбитальные станции.
— Сигнал?
— Да. Из другой реальности. Из мира, где сгорели библиотеки, где были лагеря смерти, где сбросили бомбы. Они кричат о помощи. А мы не знаем, отвечать или нет.
— Почему не знаем?
— Потому что боимся. Боимся, что их агрессия разрушит наш мир. Что их страх заразителен. Что они придут не с миром, а с войной.
Тишина. Только океан шумит.
— Надо ответить, — вдруг говорит Летиция сквозь слёзы. — Надо сказать им, что можно иначе.
— А если они не захотят слушать?
— Значит, будем пробовать снова. И снова. Как наши предки пробовали. Сколько раз инквизиторы приходили? Три? Четыре? А их выгоняли. Пока не перестали приходить.
Сантьяго смотрит на неё долгим взглядом. Потом улыбается.
— Знаешь, Летиция, из тебя выйдет хороший историк.
— Я не хочу быть историком. Я хочу быть человеком, который делает так, чтобы таких костров больше никогда не было.
— Это и есть историк, — говорит Старый Валье, подходя к ним. — Настоящий. Не тот, кто знает даты, а тот, кто понимает боль.
Он садится на песок рядом с Летицией, обнимает её за плечи.
— Поплачь, девочка. Это хорошо. Это значит, что ты живая. Мёртвые не плачут.
Летиция утыкается ему в плечо и плачет. Старый Валье гладит её по голове и смотрит на океан.
— Знаете, — говорит он тихо, — мой дед, тот, что в шортах на фотографии, он тоже плакал. Когда рассказывал про старые времена. Про тех, кого убили. Про тех, кого не спасли. А потом вытирал слёзы и шёл сажать картошку. Потому что жизнь продолжается. Потому что если ты остановишься — они победят.
— Кто — они? — спрашивает Лукас.
— Те, в чёрных балахонах. Те, кто хочет, чтобы ты боялся. Чтобы ты молчал. Чтобы ты носил длинную одежду и не задавал вопросов. Они побеждают только тогда, когда ты останавливаешься.
Студенты молчат. Каждый думает о своём.
Солнце клонится к закату. Пора собираться. Завтра новый день, новая лекция, новая история.
Лукас подходит к Сантьяго:
— Профессор, а можно я завтра приведу друга? Он не учится в университете, но ему интересно. Он из Бразилии, его предки — португальцы и индейцы. Он говорит, его бабушка рассказывала похожие истории.
— Приводи, — кивает Сантьяго. — Места хватит. Только предупреди — пусть шорты надевает. У нас тут дресс-код.
Лукас улыбается в первый раз за вечер.
— Обязательно. Он в шортах и спит, кажется.
— Значит, свой.
Ицуку собирает вещи. Старый Валье грузит корзину в электромобиль. Студенты помогают, несут пледы, полотенца, остатки еды.
Летиция подходит к Сантьяго:
— Профессор, спасибо. За сегодня. За всё.
— Не за что, — он кладёт руку ей на плечо. — Ты справилась. Ты посмотрела в глаза страху и не отвернулась. Это главное.
— А что будет завтра?
— Завтра — Япония. Шестнадцатый век. Как самураи учились у инков строить корабли, а инки учились у самураев делать мечи. И никакой крови. Обещаю.
— Хорошо, — Летиция вытирает глаза. — Я приду.
— Я знаю.
Они садятся в электромобили — два ряда сидений, открытые всем ветрам. Солнце садится в океан, раскрашивая небо в оранжевый и розовый.
Студенты едут молча. Каждый думает о своём. Но молчание это не тяжёлое — оно тёплое, как вечерний воздух, как песок, который ещё хранит дневное тепло.
Сантьяго сидит в первом ряду, Ицуку прижалась к его плечу. Сзади Лукас и Летиция о чём-то шепчутся. Хуана смотрит на закат и улыбается.
— Знаешь, — говорит Ицуку тихо, — я думаю, они справятся.
— Конечно, справятся, — отвечает Сантьяго. — У них есть главное.
— Что?
— Они умеют плакать над чужим горем. Это дорогого стоит.
Электромобиль набирает скорость, унося их от океана, от пляжа, от костра, который скоро догорит совсем.
Впереди — ночь. А завтра — новый день. Новые истории. Новая надежда.
Конец шестой части. Продолжение следует.