Крыльцо загса. Сирень у перил. Букет в руках — стебли надломлены.
— Ты решила? — спросил он из-за двери.
Она посмотрела на розы. Белые, для фотографий. Он выбирал их утром, как выбирают обои — по каталогу.
— Решила, — сказала она.
— Ну и отлично. Заходи. Люди ждут.
Ксения положила букет на подоконник. Рядом с казённой геранью.
Не зашла.
Ксения поправила фату в зеркале заднего вида и откинулась на сиденье. Букет лежал на коленях — белые розы, холодные от кондиционера, перевязанные атласной лентой. Арсений купил их утром, сказал: для фотографий нужен правильный букет. Она тогда засмеялась, потому что «правильный букет» — это было так по-арсениевски, так по-деловому, и в этом тоже была своя нежность.
Машина свернула на улицу, где стоял загс. За тонированными стёклами проплывали деревья в майской зелени, и она прижала букет ближе к себе, чтобы не помять подол. Платье она выбирала три месяца — простое, без кружев, с узким поясом. Арсений одобрил. Мать сказала: «Слишком скромное». Но Ксения хотела именно такое, потому что в нём она наконец выглядела так, как хотела — не моложе, не старше, а ровно на свои тридцать четыре.
Арсений припарковался за углом от входа. Заглушил мотор и не вышел.
— Кстати, — сказал он, и голос у него был такой же, каким он разговаривал по телефону с поставщиками, — нам надо обсудить один момент. До загса.
Ксения повернулась к нему. На приборной панели мигал значок непристёгнутого ремня — она уже расстегнула свой, готовилась выходить.
— Какой момент?
Арсений переложил ключи из левой руки в правую. Потом обратно.
— Это не каприз, — сказал он. — Это условие.
***
За лобовым стеклом на крыльце загса стояла девочка в розовом платье и выдувала мыльные пузыри. Один долетел до капота и лопнул, оставив мокрый след. Ксения смотрела на этот след и не могла пошевелиться.
— Квартира переписывается на меня, — продолжил Арсений тем же ровным голосом, каким объяснял менеджерам план продаж. — До свадьбы. Или свадьбы не будет.
Букет съехал с колен. Ксения не подняла.
— Подожди, — сказала она. — В каком это смысле?
Арсений поправил манжету на рубашке — аккуратно, двумя пальцами, будто собирался на деловые переговоры, а не в зал регистрации.
— В прямом. Однушка на Ломоносова, бабушкина. Переоформляется на меня. Это нормальная практика, люди так делают.
В салоне пахло его одеколоном — тем самым, который она подарила на Новый год, который он наносил каждое утро ровно два нажатия на запястья. И сейчас этот запах давил, как чужой.
— Ты... шутишь? — спросила Ксения и даже улыбнулась, потому что — ну должен же он шутить, не может же он сидеть в машине за пять минут до собственной свадьбы и говорить про квадратные метры, не может.
Арсений не улыбнулся.
— Я вложил в эти отношения два года, — сказал он. — Я имею право на гарантии.
Никто не сказал ни слова. Значок ремня продолжал мигать. Где-то за стеклом засмеялись — наверное, гости, наверное, ждут.
— Или ты не доверяешь мне? — добавил он и посмотрел на неё так, как смотрят на табло вылетов — спокойно, без спешки, зная, что рейс никуда не денется.
Ксения открыла дверцу и вышла, не оглянувшись.
Арсений остался сидеть.
***
Туалет загса оказался маленьким, с белым кафелем до потолка и зеркалом, в котором отражалась женщина в белом. Ксения закрыла дверь на щеколду и подошла к раковине.
Кран. Она открутила его до упора и подставила запястья под холодную воду.
Из зеркала смотрела та, которую она не знала. Причёска — идеальная, мать возила её к парикмахерше в семь утра. Тушь — не потекла, потому что водостойкая, потому что Ксения заранее подумала о слезах счастья. Всё предусмотрела. Всё, кроме этого.
Два года. Первое свидание — он привёл её в итальянский ресторан и заказал вино, которое она не пила, но пила, потому что он выбрал и ей было приятно, что кто-то выбирает за неё. Третий месяц — ключи от его квартиры, букет на столе каждую пятницу, «ты моя единственная» в голосовом сообщении, которое она сохранила и переслушивала, когда засыпала одна. Год — он спросил, сколько стоит её квартира. Она ответила. Тогда это был просто вопрос.
А может, уже нет.
Телефон лежал в сумочке, в клатче, который остался в бардачке. Нет — в кармане пальто. Нет, пальто на заднем сиденье. Она вспомнила, что сунула телефон в бюстгальтер, потому что в платье не было карманов, и достала его.
Мать ответила после первого гудка.
— Мам, — сказала Ксения, и первое слово вышло хриплым, пришлось начать заново. — Мам, Арсений сказал, что свадьбы не будет, если я не перепишу квартиру на него.
За стенкой кто-то нажал кнопку сушилки для рук, и её гул заглушил первые секунды материнского крика.
— Ты что, из-за квартиры собираешься всё испортить?! — Маргарита говорила так, будто дочь только что призналась в убийстве. — Тебе тридцать четыре! Тридцать четыре, Ксения! Другого не будет!
Ксения отняла телефон от уха. Поставила на полку над раковиной, экраном вниз. Мать продолжала говорить — глухо, через корпус, как из-под воды.
— Квартира — это стены! — доносилось оттуда. — А мужик — это жизнь! Стены тебя ночью не обнимут!
Ксения подняла телефон.
— Мам. Ты слышишь, что он сказал? Он поставил мне условие. За час до загса.
— И что? — голос Маргариты стал деловым, и это было страшнее крика. — Перепишешь, потом разберётесь. Всё можно переделать. А время — нет. Ленка вон развелась в двадцать семь и до сих пор одна, с котом.
Сушилка умолкла. В наступившей тишине было слышно, как капает кран — ровно, размеренно, как метроном на уроке сольфеджио, который Ксения выставляла для учеников каждый вторник и четверг.
— Мам, бабушка эту квартиру мне оставила.
— Бабушке было бы важнее, чтобы ты была не одна! — отрезала Маргарита и, видимо, посчитала, что аргумент неопровержим, потому что сразу добавила: — Иди. Люди ждут. Потом поговорим.
Ксения нажала отбой. Положила телефон обратно — аккуратно, будто тот мог разбиться от неосторожного движения. Посмотрела в зеркало.
Та же женщина. Причёска. Тушь. Платье, которое она выбирала три месяца, чтобы выглядеть ровно на свои тридцать четыре. Только теперь эти тридцать четыре были не возрастом, а ценником.
***
Она вышла из туалета и направилась к лестнице. На площадке второго этажа стояла регистраторша с красной папкой и разговаривала с уборщицей. Обе посмотрели на Ксению — одна с улыбкой, другая с тряпкой в руке — и расступились, пропуская невесту.
Ксения поднялась на крыльцо.
За стеклянной дверью, в коридоре у зала регистрации, толпились гости. Тётя Вера из Саратова в шляпке, Лёня — институтский друг Арсения, который всегда называл Ксению «малышка», хотя она была на два года старше. Коллега Жанна, которая помогала выбирать платье и три раза переспрашивала, уверена ли Ксения, что без кружев. Они стояли с шампанским, кто-то махал из-за стекла.
Ксения подняла руку и помахала в ответ.
Потом отступила за колонну у входа, чтобы её не было видно.
Бабушкина квартира. Однушка на Ломоносова, третий этаж, лифта нет. Бабушка Зина прожила там сорок с лишним лет — с тех пор как получила ордер на заводе. Подоконник в кухне был шире обычного, бабушка сама попросила мастера переделать, чтобы ставить рассаду. Ксения до сих пор каждый март покупала фиалки и ставила их на тот подоконник, хотя жила одна и цветы никто, кроме неё, не видел.
Арсений, когда впервые пришёл к ней, сказал: «Миленько. Но тесновато. Когда поженимся — продадим и возьмём двушку». Она тогда промолчала. Решила — потом обсудим.
Потом стало сейчас.
Ксения достала телефон. Открыла контакты Арсения. Палец завис над кнопкой вызова. Может, позвонить, сказать — ладно, забудь, я погорячилась, давай войдём, люди ждут. Может, он уже жалеет, может, это нервы, мужчины тоже нервничают перед свадьбой, может, он скажет: «Прости, дурак, погорячился».
Закрыла контакты. Убрала телефон.
Через стеклянную дверь было видно, как Жанна поправляет шляпку на тёте Вере, и та отмахивается, а Лёня фотографирует их на телефон. Нормальная свадьба. Нормальные гости. Всё нормально, кроме того, что жених сидит в машине и ждёт ответа, как покупатель у кассы.
Она вспомнила один вечер — ноябрь, кажется, прошлого года. Арсений готовил пасту, он любил готовить, и делал это красиво: фартук, доска, джаз из колонки на холодильнике. Она сидела на табуретке у стойки и смотрела, как он режет базилик, и он сказал, не оборачиваясь: «Ты моя единственная, Ксень. Я серьёзно». И она заплакала — прямо так, на табуретке, в носках, с бокалом дешёвого вина, потому что никто раньше не говорил ей «единственная» и не резал при этом базилик, и это было так настоящее, что невозможно было не поверить.
А он уже тогда знал, сколько стоит квартира. Она сама сказала — в сентябре, за два месяца до пасты.
Дверь за спиной открылась.
— Ксюш, ты чего тут стоишь? — Жанна высунулась на крыльцо. — Арсений уже внутри, ждёт. Пошли, холодно же.
— Сейчас, — сказала Ксения. — Минуту.
Жанна посмотрела на неё, хотела что-то спросить, но не спросила. Ушла обратно.
Ксения осталась одна на крыльце. У входа в загс цвела сирень — густая, тяжёлая, с тем самым запахом, который бабушка называла «весна пришла». Бабушка Зина говорила: «Квартира — это не стены, Ксень. Это место, куда ты возвращаешься, когда больше некуда». Ей было семьдесят три тогда, и Ксения не понимала. Сейчас — поняла.
***
Она вошла внутрь. Коридор с паркетом и лампами дневного света, от которых всё казалось жёлтым. Гости расступились, кто-то зааплодировал.
Арсений стоял у двери в зал регистрации — в тёмном костюме, с бутоньеркой, с тем самым выражением, которое Ксения видела сотни раз и которое не менялось, даже когда он говорил. Он протянул ей руку.
— Ну что, решила? — сказал он негромко, так, чтобы гости не слышали. — Идём? Люди ждут.
Ни слова про то, что случилось в машине. Только «Люди ждут» — как официант, который подошёл уточнить заказ.
Ксения посмотрела на его руку. Чистая, ухоженная, с часами за восемьдесят тысяч, которые он купил на прошлой неделе. Эта рука два года гладила её по волосам и подавала ей кофе в постель, а сейчас тянулась к ней, как тянутся к дверной ручке — уверенно, привычно, не сомневаясь.
Она сняла фату. Сложила. Положила в его протянутую ладонь — туда, где он ожидал её пальцы.
— Иди сам, — сказала она. — Квартира стоит дороже, чем ты.
Арсений стоял с фатой в руке. Выражение лица ещё держалось — по инерции — а потом нет. Гости замолчали. Тётя Вера прижала шляпку к груди. Лёня опустил телефон.
Ксения повернулась и пошла к выходу. Каблуки стучали по паркету. Кто-то тихо сказал: «Ксюш, ты куда?» — но она не обернулась.
На крыльце, на перилах, лежал её букет. Она забыла его в машине, но кто-то — может, Жанна, может, тётя Вера — принёс и положил. Белые розы, для фотографий. Стебли были надломлены — она сама их сломала, когда сжимала в машине, пока Арсений говорил про гарантии.
Ксения взяла букет. Потом положила его на подоконник — тот самый широкий подоконник у входа, на который кто-то поставил вазу с казённой геранью. Положила рядом с геранью и пошла вниз по ступенькам, к дороге и к сирени, которая пахла так же, как у бабушки.
Платье было белое. Небо было синее. Тридцать четыре — не ценник. Тридцать четыре — начало.
***
Прошёл месяц.
Ксения не вернулась к Арсению. Арсений не позвонил. Ни разу — ни извиниться, ни объясниться, ни даже спросить, как она. Маргарита звонила каждый день первую неделю, потом через день, потом замолчала. На десятый день прислала сообщение: «Ты хоть ешь нормально?» — и Ксения ответила: «Ем. Не звони пока». Мать не звонила.
Жанна рассказала, что Арсений через две недели после несостоявшейся свадьбы выставил фото с какой-то блондинкой на даче. В подписи было: «Новая глава». Ксения закрыла ленту и не открывала больше.
Однушка на Ломоносова стояла на месте. Третий этаж, без лифта. Широкий подоконник с фиалками, которые зацвели в этом году раньше обычного. Ксения приходила с работы, ставила чайник, садилась за стол и слушала, как тикают часы. Иногда тиканье было единственным, что не врало.
По вторникам и четвергам она вела сольфеджио. Дети путали ноты, стучали по клавишам, и одна девочка, Соня, восьми лет, каждый раз перед началом урока спрашивала: «А вы замужем?» Ксения отвечала: «Нет». Соня говорила: «И правильно, мой папа тоже ушёл» — и садилась за инструмент.
А вы как думаете — правильно она сделала? Или надо было согласиться, войти в тот зал, подписать, а с квартирой разобраться потом? Тридцать четыре — это много или ещё нет? И что дороже — мужчина рядом или место, куда ты возвращаешься, когда больше некуда?
Если у Вас тоже был такой выбор — подпишитесь 🔥