Дима поставил перед ней кружку и сказал:
— Мама звонила. Говорит, ты на её ремонте семьдесят тысяч себе забрала.
Наташа не подняла головы. Перед ней на кухонном столе лежали сорок три чека — веером, от «Лемана ПРО» до ИП Хасанов, каждый с датой и печатью. Она пальцем подвинула к нему верхний.
— Вот. Ламинат. Двадцать две тысячи. Вот доставка — три четыреста. Вот—
— Да я не про чеки, Наташ.
Он сел напротив, потёр переносицу. У Димы это всегда значило одно: разговор ему неприятен, но он считает долгом его закончить.
— Она говорит, вы договаривались на двести пятьдесят тысяч. А ты потратила сто восемьдесят. Остальное — где?
Наташа сложила чеки обратно в стопку. Двести сорок три тысячи шестьсот рублей. Она помнила сумму наизусть, потому что вела таблицу в телефоне — каждая строчка, каждый саморез, каждый рулон малярного скотча.
— Двести сорок три шестьсот. Оставшиеся семь тысяч я вернула твоей маме наличными. Она мне написала: «Наташенька, спасибо, получила». Показать?
Дима поморщился.
— Зачем ты так сразу в оборону. Я просто передал.
Наташа убрала чеки в папку — красную, с надписью «Ремонт ГФ». Она сама подписала ещё в феврале, когда всё начиналось.
Идею ремонта подкинул Дима. У Галины Фёдоровны в двушке на Ферганской не менялось ничего с девяносто восьмого года: линолеум пузырился, обои в коридоре отставали целыми полосами, а кран на кухне подтекал так, что под раковиной постоянно стояла миска.
В январе свекровь поскользнулась на вздувшемся линолеуме и ушибла колено. Не сильно, но Дима испугался. Пришёл с работы и сказал: делаем. Двести пятьдесят тысяч — их с Наташей накопления, откладывали на отпуск.
— Ты найдёшь мастеров? — спросил он тогда. — У тебя же получается, ты организованная.
Наташа согласилась. На работе в логистической компании это ценили, дома — принимали как данность. Она нашла бригаду по рекомендации от коллеги, прикинула смету, объехала четыре магазина, сфотографировала образцы, составила таблицу «цена — качество». Привезла Галине Фёдоровне на планшете.
— Вот, смотрите. Ламинат — два варианта. Этот подешевле, но класс тридцать второй, для квартиры хватит с запасом. Этот подороже, замок другой, но для вас разницы не будет.
Свекровь посмотрела на экран, потом на Наташу.
— Ну ты ж лучше знаешь, Наташенька. Мне что подешевле, что подороже — я не разбираюсь. Главное, чтоб не как у Зинки с пятого — она ремонт сделала, а через год всё заново.
Наташа выбрала тот, что подешевле. Тридцать второй класс, хороший производитель, гарантия двенадцать лет. И так по каждой позиции: где можно было сэкономить без потери качества — экономила. Деньги-то не бесконечные.
Шесть недель Галина Фёдоровна жила у них. В их двушке на Братиславской: Варя уступила бабушке свою комнату, сама спала с родителями. Наташа готовила на четверых, стирала, возила свекровь к ортопеду после того колена, забирала Варю из школы и ещё умудрялась раз в два дня заезжать на Ферганскую — проверить бригаду.
Галина Фёдоровна казалась довольной. По вечерам они вместе разбирали Варины уроки, свекровь учила внучку вязать крючком, подарила ей набор ниток мулине. Дима приходил с работы — все за столом, мирно. Он даже сказал как-то: «Хорошо, что мы так решили, прямо семья».
В конце марта ремонт закончили. Наташа приехала на приёмку, прошлась по каждой комнате с бригадиром, записала три недочёта, проследила, чтобы исправили. Потом помогла свекрови перевезти вещи, расставила мебель, повесила шторы, которые Галина Фёдоровна выбрала сама — в магазине, куда Наташа её специально возила.
Прощались на пороге. Галина Фёдоровна обняла её:
— Спасибо тебе, Наташенька. Квартиру не узнать.
И Наташа поехала домой — впервые за шесть недель можно было лечь в свою кровать и вытянуть ноги.
Первый звонок случился через пять дней.
Дима пришёл с работы, разулся и, не глядя на Наташу:
— Мама говорит, обои в спальне не совпадают по рисунку. Говорит, ты специально дешёвые взяла.
— Обои — восемьсот рублей за рулон. Галина Фёдоровна сама ткнула пальцем в каталог. Рисунок раппортный, при поклейке всегда есть допуск.
Наташа съездила, проверила. Рисунок совпадал. На одной полосе у двери — сдвиг в полсантиметра, если знать, куда смотреть. Показала свекрови, предложила переклеить.
— Да ладно, Наташенька. Я, может, и придумала себе. Ты ж знаешь, я тут одна сижу, начинаю всё разглядывать. Забудь.
Через четыре дня — кран. Дима передал: соседка якобы сказала, что такой в «Фикс Прайсе» стоит. Кран стоил четыре тысячи двести, с керамическим картриджем, немецкой фирмы. Наташа специально выбирала надёжный, потому что свекровь каждый день жаловалась на старый. В «Фикс Прайсе» кранов не продают. Но Наташа не стала это говорить — открыла таблицу, показала строчку: «Смеситель кухонный — 4 200 руб., чек № 27».
Дима кивнул.
— Ладно, я ей скажу.
К середине апреля претензий набралось больше десятка. Ламинат скрипит — подложку не положили? Положили, вот чек. Полотенцесушитель не греет — оказалось, свекровь не открыла кран на стояке после установки. Наташа приехала, открыла, заработал. Галина Фёдоровна сказала: «Ой, мне никто не объяснил». Наташа точно помнила, что объясняла — при мастере.
Каждый раз одинаково: Дима приходил, передавал, Наташа доставала чеки. Дима кивал: «Ладно, скажу». Через несколько дней — новое.
Потом характер претензий изменился.
— Мама говорит, когда она жила у нас, ты Варю к ней не пускала.
— Что? Они каждый вечер вместе вязали.
— Ну, она так сказала. Что ты Варю уводила спать пораньше, чтоб она с бабушкой не сидела.
— Дима, Варе девять лет. Она ложится в девять. Всегда ложилась в девять. Это режим.
— Ну я просто говорю, что мама сказала. Не заводись.
Наташа не заводилась. Объясняла, показывала, доказывала — спокойно, методично, как привыкла на работе: факт, документ, дата. Но каждый вечер с этим было всё тяжелее — как тащить мешок с цементом на третий этаж, а наутро он снова внизу.
Решение подсказала Люба — коллега и единственный человек, которому Наташа рассказала про ремонтную эпопею. Люба выслушала и сказала:
— Наташ, а ты записывай. Не для суда, а для себя. Чтоб не думать, что ты с ума сходишь.
В начале мая Варю нужно было отвезти к бабушке на полдня — Наташа с Димой ехали за рассадой в садовый центр за городом. Наташа собрала дочку, привезла на Ферганскую, зашла на минуту. Галина Фёдоровна — приветливая, ласковая, забрала рюкзак: «Иди, деточка, я тебе блинчиков нажарю». Наташа оставила на тумбочке в прихожей свой старый телефон — зарядила заранее, включила диктофон. Она даже не была уверена, что это правильно. Просто положила и ушла.
Вернулись через четыре часа. Наташа забрала Варю, забрала телефон. Дома уложила дочку, села на кухне, включила запись.
Первые сорок минут — тишина, телевизор, Варин голос: «Бабуль, а можно сок?» Потом звонок. Галина Фёдоровна взяла трубку:
— Лариса, привет. Да нормально, Варюшу привезли. Ну а как же, им же дачей надо заниматься. Наташка-то, конечно, ни слова мне — здрасьте-до свиданья, кинула ребёнка и убежала. Ей бы только от меня подальше. Ну ты знаешь, я тебе рассказывала — она на ремонте мне денег недодала. Я Диме сказала, а он — ну ты ж его знаешь, он мямля. Она ему покажет какие-то бумажки, он и верит. А я что, проверять буду? Я в этих чеках не разбираюсь. Но я-то вижу — обои дешёвые, кран дешёвый, всё по минимуму. Двести пятьдесят отдали, а куда делись — непонятно.
Ларисин голос был неразборчив — далеко от микрофона. Галина Фёдоровна продолжила:
— Нет, ну она не дура, она следы заметает. Чеки у неё все есть, я не спорю. Но мало ли что в чеках. Может, она одно купила, а мне другое поставила.
Наташа остановила запись. Она машинально складывала Варино бельё из сушилки и так и стояла с детской футболкой в руках. Галина Фёдоровна знала, что чеки настоящие. Знала, что деньги потрачены. И всё равно звонила подруге и говорила: украла.
Перемотала дальше. Полтора часа — телевизор, Варины шаги, грохот посуды. И потом.
Голос Галины Фёдоровны, тихий, близкий, как будто она наклонилась к ребёнку:
— Варюш, а ты знаешь, что мама бабушку не любит? Видишь, какой ремонт мне сделала — подешевле, побыстрее, лишь бы отвязаться. А бабушка старая, бабушке много не надо, да? Ты маме не говори, ладно? Она тебя тоже обидит. Она, когда злится, всех обижает.
Варин голос, растерянный:
— Бабуль, мама не злая.
— Конечно не злая, деточка. Я не про то. Просто не говори ей, что я тебе рассказала. Это наш секрет, хорошо? Бабушка просто расстроилась.
Наташа выключила запись. Сложила футболку, положила в стопку.
Три дня она ходила с этой записью и не трогала её. Прокручивала шесть недель совместной жизни, вечера с вязанием, «спасибо, Наташенька», объятия на пороге. Пыталась найти момент, когда что-то сломалось. Не нашла. Может, и не было никакого момента — может, Галина Фёдоровна всегда так думала, а шесть недель просто терпела, потому что жила в чужой квартире и выбора не было.
На четвёртый день Дима пришёл с работы и привычно, как сводку погоды:
— Мама звонила. Говорит, у неё трубы на кухне гудят. Наверное, твои мастера что-то не так подключили.
Наташа вытерла руки о полотенце.
— Сядь. Мне надо тебе кое-что дать послушать.
По его лицу она поняла — он решил, что сейчас опять будут чеки. Опять таблица. Он уже приготовил выражение, которое носил весь апрель: терпеливо-утомлённое, как у человека, застрявшего между двумя кассами в супермаркете.
Наташа включила запись. Сначала — разговор с Ларисой. Она следила за его лицом. Скулы напряглись, но глаза не изменились — как будто он слышал что-то, о чём давно догадывался. Пока не звучит вслух — можно не замечать.
Потом — Варя. «Мама бабушку не любит». «Ты маме не говори, она тебя тоже обидит».
Дима не шевельнулся. Наташа выключила запись, положила телефон между ними. Тишина длилась так долго, что стало слышно, как в Вариной комнате тикают настенные часы — дурацкие, в форме кота, Дима подарил на Новый год.
— Это когда? — спросил он наконец.
— В субботу. Когда мы за рассадой ездили.
— Ты специально записала?
— Да.
— Зачем?
Наташа посмотрела на него.
— Потому что ты мне два месяца передаёшь, что я воровка. А когда я показываю чеки — говоришь «я просто передал». И я подумала: может, если будет не чек, а голос — до тебя дойдёт.
Дима встал, прошёлся по кухне, остановился у раковины, зачем-то открыл воду и тут же закрыл.
— Наташ, ну она — она одинокая женщина. Отец умер восемь лет назад. Сидит одна в этой квартире. Может, она приукрашивает, но не со зла же.
— Она сказала Варе, что я её обижу. Нашей дочери. Девятилетней. Попросила держать это в секрете от меня. Это «приукрашивает»?
— Она, наверное, была расстроена. Вырвалось.
— Диман. Она звонит Ларисе и говорит, что я у неё деньги украла. При том что я ей каждый чек показывала. При том что она сама написала «спасибо, получила». Это не «расстроена». Это враньё, целенаправленное, каждый день.
Дима сел обратно. Потёр лицо ладонями.
— Ну и что ты предлагаешь? Мне от матери отказаться?
Наташа ждала чего-то подобного. Он не говорит: «Мама была неправа». Не говорит: «Прости, что я два месяца это носил и ни разу не встал на твою сторону». Он говорит: «Что, мне маму бросить?» — как будто между «бросить маму» и «признать, что она врёт» нет вообще ничего.
— Я ни разу не просила тебя от неё отказываться. Но я хочу, чтобы ты мне сейчас честно ответил. Ты хоть раз ей сказал, что это неправда? Не мне — ей?
Дима молчал.
— Хоть раз, Дима? Когда она говорила про семьдесят тысяч — ты сказал ей: мама, я видел чеки, это неправда?
— Я говорил — в общих чертах.
— Что значит «в общих чертах»?
— Ну, я сказал, что Наташа всё записывала. Что у неё всё есть.
— А она что?
— Сказала: «Ну мало ли что она записала».
— И ты?
Дима развёл руками.
— А что я? Она моя мать. Она своё мнение не поменяет. Я думал, со временем утихнет.
Наташа кивнула.
— То есть ты знал, что она говорит неправду. Знал с самого начала. И каждый раз приходил ко мне и передавал это как новость.
— Я не передавал как новость, я просто—
— Дима. Ты приходил и говорил: «Мама говорит, ты украла семьдесят тысяч». Каждый раз я бросала дела, доставала чеки, доказывала. Каждый раз ты кивал. А потом шёл к ней и ничего не говорил. И она звонила подруге и рассказывала, что невестка — воровка. А потом садилась рядом с моей дочерью и учила её бояться собственной матери.
Дима поднял голову.
— Ну не «учила бояться», ты загибаешь.
— «Она тебя тоже обидит». Прямая цитата. Хочешь, ещё раз включу?
Он покачал головой.
— Не надо. Я поговорю с ней.
— Ты два месяца «говоришь с ней».
— Ну а что ты предлагаешь? Серьёзно. Запретить Варе к бабушке ездить? Перестать общаться? Она мне каждый день звонит, я не могу трубку не брать.
Наташа встала. Убрала телефон в карман.
— Я не предлагаю. Я сообщаю. С сегодняшнего дня я не езжу к твоей матери. Не вожу ей продукты, не чиню сантехнику, не выбираю обои. Если ей что-то нужно от меня — пусть скажет мне в лицо, а не через тебя. А если она ещё раз скажет Варе что-нибудь подобное — я с ней буду разговаривать сама. Без тебя.
— Наташ—
— И когда ты в следующий раз придёшь и скажешь «мама говорит» — я не буду доставать чеки. Просто не буду.
Дима открыл рот и закрыл. Наташа видела, как он подбирает слова — и не находит. Не потому что нечего сказать, а потому что любой ответ требует выбора. А выбирать он не хочет. Два месяца не хотел и сейчас не хочет. Ему удобно ходить между ними, кивать обеим и ждать, пока само рассосётся.
В Вариной комнате горел ночник — оранжевый, тёплый. Варя спала на боку, одеяло сползло. Наташа поправила, подоткнула край. Достала из рюкзака дневник — завтра нужно расписаться за четвёрку по окружающему миру. Расписалась, закрыла, положила обратно.
— Мам, — Варя открыла глаза, сонные. — А мы к бабушке в субботу поедем?
Наташа погладила её по голове.
— Посмотрим, Варюш. Спи.
Варя повернулась к стенке и через минуту засопела. Наташа застегнула рюкзак. Проверила: в боковом кармане — бутылка с водой, в переднем — ключи на шнурке, которые Варя вечно забывала. Всё на месте. Поставила рюкзак к двери и выпрямилась.
Из кухни не доносилось ни звука.