Мирное будущее альтернативной истории (Глава 2)

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть седьмая. Самураи и инки

Утро. Другое место. Сегодня они расположились на зелёном холме, откуда видно Тихий океан — бескрайний, синий, спокойный. Вдали, едва различимые на горизонте, виднеются очертания каких-то островов.

Студенты расселись на траве. Настроение совсем другое, чем вчера — лёгкое, почти праздничное. Летиция смеётся над чем-то, Лукас показывает Хуане какие-то фото на планшете.

Сантьяго сегодня в светлых льняных шортах и белой рубашке с коротким рукавом, расстёгнутой на две верхние пуговицы. Он сидит на большом камне, попивает мате и ждёт, пока все устроятся.

Рядом с Лукасом — новый человек. Парень лет двадцати, смуглый, с длинными чёрными волосами, собранными в хвост. На нём короткие джинсовые шорты и майка с принтом «Амазония навсегда».

— Профессор, — Лукас подводит его к Сантьяго, — это Пабло. Мой друг из Бразилии. Я рассказывал ему про наши лекции.

Сантьяго протягивает руку:

— Добро пожаловать, Пабло. Лукас говорит, твоя бабушка рассказывала похожие истории?

Пабло кивает, пожимая руку:

— Да, профессор. Она из племени тупи. Говорила, что её предки встречали португальцев не с войной, а с песнями. И португальцы ответили тем же.

— Красивая история, — улыбается Сантьяго. — Сегодня как раз про встречи. Про те, что случились на другом конце света. Садись, послушаешь.

Пабло садится рядом с Лукасом. Сантьяго поднимается на камень, чтобы всем было видно.

— Итак, — начинает он. — Тема сегодняшней лекции: «Как самураи учились у инков, а инки — у самураев». 1587 год. Тихий океан.

— Профессор, — перебивает Летиция, — а разве они встречались? Это же разные концы света!

— В нашем мире — да, встречались. Садитесь поудобнее. Сейчас увидите.

Он хлопает в ладоши, и воздух вибрирует.

Они стоят на палубе огромного корабля. Корабль странный — не испанский галеон, не индейская пирога, не японская джонка. Он похож на все сразу: высокие мачты, как у европейцев, резные узоры, как у инков, и бумажные фонарики, как в Японии.

Вокруг — океан. Бескрайний, синий, без единого клочка земли.

— 1587 год, — голос Сантьяго звучит торжественно. — Корабль «Дух двух миров». Он идёт из Перу в Японию. На борту — инки, испанцы, японцы, которые уже жили в Америке, и несколько китайцев, которые присоединились в пути.

По палубе ходят люди. Вот двое — один в индейской накидке, другой в кимоно — стоят у борта и о чём-то спорят, показывая на небо. Индеец чертит пальцем линию, японец кивает, что-то записывает на дощечке.

— Астрономия, — комментирует Сантьяго. — Инки знают звёзды Южного полушария как свои пять пальцев. Японцы — Северного. Вместе они составляют карту, какой мир ещё не видел.

Дальше — группа людей сидит на палубе, скрестив ноги. Индейский старик раскладывает перед собой какие-то листья, травы, коренья. Японский монах в простой одежде внимательно смотрит, кивает, задаёт вопросы.

— Медицина, — поясняет Сантьяго. — Индейские травы против японских. Они сравнивают, спорят, записывают. Через сто лет на основе этих знаний откроют первую в мире аптеку, где будут продавать лекарства со всего света.

Летиция дёргает Сантьяго за рукав:

— А можно поближе? Хочу услышать, о чём они говорят.

— Можно.

Они приближаются к группе. Старик-индеец поднимает глаза, смотрит прямо на Летицию — сквозь время, сквозь поле присутствия — и улыбается.

— Чувствую гостей, — говорит он на своём языке, но студенты понимают. — Издалека. Из очень далека.

Японский монах тоже поднимает голову, щурится.

— Там кто-то есть, — говорит он. — Духи?

— Не духи, — качает головой старик. — Люди. Будущие люди. Смотрят на нас.

— Им интересно?

— Им интересно. Это хорошо.

Старик берёт горсть листьев, протягивает в пустоту — прямо туда, где стоит Летиция.

— На, попробуй. Это кока. Для высоты. У нас высоко? — он смеётся. — У нас всегда высоко.

Летиция, ошеломлённая, протягивает руку. Листья падают ей в ладонь — настоящие, тёплые, пахучие.

— Ого! — выдыхает она. — Он меня видит!

— Иногда те, кто живёт на границе миров, видят больше, — говорит Сантьяго. — Шаманы, монахи, поэты. Для них время — не стена, а река. Можно зачерпнуть.

Летиция сжимает листья в кулаке, прячет в карман шорт.

— Сохраню, — шепчет она. — На память.

Картинка меняется. Теперь они стоят на берегу. Песок, пальмы, но пальмы другие — японские сосны вместо них, и горы на горизонте, похожие на Фудзияму.

— Япония, — объявляет Сантьяго. — Тот же год. Корабль причалил.

На берегу — встреча. Японские самураи в доспехах, но доспехи сняты, сложены рядом. Индейские воины в накидках из перьев, но копья воткнуты в землю древками вверх.

Двое — вождь инков и японский даймё — сидят друг напротив друга на циновках. Между ними — чайник, чашки, какие-то фрукты.

— Ты приплыл издалека, — говорит даймё через переводчика — китайца, который знает и испанский, и японский, и немного язык кечуа. — Зачем?

— Смотреть, — отвечает вождь. — Учить. Показывать.

— Воевать не будешь?

— Зачем? У вас есть земля. У нас есть земля. Война землю не увеличивает.

Даймё улыбается:

— Мудрые слова. У нас тоже так говорят. Но не всегда слушают.

— Мы слушаем. Потому что устали не слушать.

Даймё кивает, наливает чай.

— Оставайся. Учи наш язык. Мы будем учить ваш. Через год поплывём к тебе.

— Договорились.

Они чокаются чашками. Чай проливается на циновку, но никто не обращает внимания.

— Красиво, — шепчет Хуана. — Просто красиво.

— Это и есть цивилизация, — отвечает Сантьяго. — Не когда строят города, а когда могут сесть и выпить чаю с тем, кто приплыл из-за океана. И не бояться.

Новая картинка. Прошло двадцать лет. Тот же берег, но теперь здесь город. Странный город — дома в три этажа, с черепичными крышами, но стены расписаны индейскими узорами. По улицам ходят люди — японцы в кимоно, но с индейскими амулетами на шее, индейцы в накидках, но с японскими мечами на поясе.

— Порт Нагасаки-инка, — говорит Сантьяго. — 1607 год. Главный торговый узел Тихого океана. Отсюда корабли уходят в Перу, в Мексику, в Китай, на Филиппины. Язык общения — смесь испанского, японского и кечуа. Учёные называют его «нагасуа».

На причале — мальчишки прыгают в воду. Лет по десять-двенадцать, японцы, индейцы, метисы. Все в коротких штанах — ну конечно, куда же без них.

— Нагасуа? — переспрашивает Лукас. — Реальный язык?

— Был. Словарь сохранился. Около трёх тысяч слов. Половина — японские, треть — из кечуа, остальное — испанские и китайские. Дети на нём говорили, взрослые — учили. Красивый был язык. Певучий.

— А сейчас?

— Сейчас на нём говорят в нескольких деревнях в Перу. Потомки тех, кто вернулся. И в одной деревне в Японии — рыбаки, которые никогда не смешивались с другими. Они сохранили язык как реликвию.

— Надо съездить, — задумчиво говорит Хуана.

— Надо, — соглашается Сантьяго. — Я был. Там вкусно кормят.

Картинка тает. Студенты снова на холме, смотрят на Тихий океан.

— Профессор, — Пабло поднимает руку. — А можно вопрос?

— Конечно.

— Моя бабушка рассказывала, что португальцы, которые приплыли в Бразилию, сначала хотели дружить. Потом что-то сломалось. У нас в истории были войны. Много войн. Как получилось, что здесь всё иначе?

Сантьяго смотрит на него внимательно.

— Хороший вопрос, Пабло. Самый главный, наверное. Почему в одном месте получилось, а в другом нет?

Он встаёт, подходит к краю холма, смотрит на океан.

— Понимаешь, — говорит он медленно, — всё решают детали. Маленькие, незаметные. В Мексике первым приплыл учёный, который учил язык. В Перу — священник, который хотел крестить любой ценой. В Бразилии — торговцы, которым было всё равно, лишь бы прибыль. Каждый нёс свою правду. И где-то правда оказалась сильнее страха. А где-то страх оказался сильнее.

— А как сделать, чтобы правда всегда была сильнее?

Сантьяго улыбается:

— А для этого мы здесь и собираемся. Чтобы знать. Чтобы помнить. Чтобы передавать дальше. Пока мы помним — страх не победит.

Пабло кивает, задумчиво глядя на океан.

— Я приведу завтра сестру, — говорит он. — Ей тоже надо это слышать.

— Приводи. Все приходите. Места хватит на всех.

Солнце поднимается выше. Становится жарко. Студенты снимают рубашки, майки, остаются в одних шортах. Летиция достаёт из кармана те листья, что дал ей шаман на корабле, рассматривает их на свет.

— Реальные, — шепчет она. — Совсем реальные.

— А ты думала, поле присутствия — это просто картинка? — усмехается Лукас. — Оно всё по-настоящему. Только мы там призраки.

— А листья тогда как?

— А листья — подарок. Шаманы умеют.

Летиция прячет листья обратно в карман — теперь уже насовсем.

— Пойду искупаюсь, — говорит она. — Со мной кто?

— Я! — Лукас вскакивает.

— И я, — Пабло поднимается.

Они бегут к воде втроём — Летиция, Лукас, Пабло. Трое в коротких шортах, под одним солнцем, в одном океане.

Сантьяго смотрит им вслед, улыбается.

— Хорошо, — говорит он. — Очень хорошо.

Ицуку подходит, садится рядом, кладёт голову ему на плечо.

— Ты доволен?

— Очень. Они растут.

— Кто?

— Все. И они, и я.

Она целует его в щёку.

— Поехали домой? Устал, наверное.

— Поехали. Завтра новый день.

Они собираются. Садятся в электромобили. Уезжают.

А океан всё шумит. И где-то на том берегу, через тысячи километров, другие студенты слушают другие лекции. О том же. О мире. О том, что можно жить иначе.

Конец седьмой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть восьмая. Возвращение в Кито

Город Кито раскинулся в горной долине на высоте двух тысяч восьмисот метров. Старые кварталы с колониальными церквями перемежаются современными зданиями из стекла и бамбука, а над всем этим возвышаются зелёные вершины Анд, покрытые вечными снегами.

Сантьяго ведёт студентов через центральную площадь. Они только что вернулись с побережья — трёхчасовая поездка на электропоезде, и вот они снова в городе. На студентах всё те же шорты, только сверху наброшены лёгкие куртки — в горах прохладнее, чем на океане.

— Профессор, — Летиция догоняет его, — а почему мы вернулись? Ещё же только середина дня.

— Сюрприз, — улыбается Сантьяго. — Сегодня у нас будет гость.

— Кто?

— Увидите.

Они подходят к старому зданию с колоннадой — университетскому корпусу, построенному ещё в восемнадцатом веке. На фронтоне надпись на трёх языках: испанском, науатль и кечуа. Та самая, что они видели в погружении — «Дом всех знаний».

— Это же... — Хуана задирает голову, разглядывая надпись. — То самое здание? Из Веракруса?

— Не совсем, — качает головой Сантьяго. — Это его младший брат. Построен на сто лет позже, по тому же проекту. Архитекторы специально ездили в Мексику, учиться.

Они входят внутрь. Прохладный холл, высокие потолки, на стенах — фрески, изображающие встречи разных культур: испанцы и индейцы, арабы и китайцы, японцы и инки. В центре холла — фонтан, в котором плавают золотые рыбки.

— Красотища, — выдыхает Лукас.

— Это не просто красота, — говорит Сантьяго. — Это напоминание. Каждый день студенты проходят мимо этих фресок и видят: мир строится не войной, а разговорами.

Они поднимаются по широкой лестнице на второй этаж. Сантьяго ведёт их по коридору, останавливается у массивной деревянной двери.

— Здесь, — говорит он, — хранится то, что вы видели вчера. Тот самый словарь языка нагасуа. И не только он.

Он открывает дверь. Они входят в комнату, заставленную стеллажами. На полках — книги, свитки, папки, коробки. Пахнет старой бумагой, деревом и ещё чем-то неуловимо древним.

— Архив, — поясняет Сантьяго. — Один из старейших в Южной Америке. Здесь собраны документы за пятьсот лет.

Из-за стеллажа выходит человек. Пожилой, с седой бородой, в очках с толстыми линзами. На нём лёгкие льняные брюки и рубашка с коротким рукавом — не шорты, но для архива нормально.

— А, Сантьяго, — говорит он, — привёл студентов?

— Привёл, дон Мигель. Покажите им самое интересное.

Дон Мигель кивает, жестом приглашает следовать за ним. Они проходят между стеллажами, останавливаются у огромного дубового шкафа с застеклёнными дверцами.

— Вот, — он открывает шкаф. — Смотрите.

На полках лежат книги. Старые, в кожаных переплётах, с потускневшими золотыми буквами на корешках. Некоторые раскрыты, под стеклом — видимо, чтобы можно было видеть страницы, не прикасаясь.

— Это первая Библия, переведённая на язык кечуа, — дон Мигель показывает на одну из книг. — 1583 год. Переводчик — испанский монах и индейский шаман. Работали вместе десять лет.

— А это? — Летиция показывает на другой экспонат.

— А это сборник индейских мифов, записанный испанским хронистом. Он не сжигал их, как делали другие, а записывал. Спасибо ему — мы знаем теперь, во что верили наши предки.

— А это самое интересное, — дон Мигель достаёт с полки небольшую книгу в простом переплёте. — Словарь языка нагасуа. Подлинник. 1623 год.

Студенты обступают его. Книга раскрывается, и они видят страницы, заполненные ровным почерком — три колонки, японские иероглифы, латиница, какие-то странные значки.

— Здесь три тысячи слов, — говорит дон Мигель. — Японские, индейские, испанские. И пояснения — как произносить, в каких случаях употреблять. Уникальный документ.

— Можно потрогать? — осторожно спрашивает Хуана.

— Можно, — дон Мигель протягивает ей книгу. — Только аккуратно. Ей четыреста лет.

Хуана берёт книгу в руки, гладит пальцем страницу. Лицо у неё благоговейное.

— Невероятно, — шепчет она. — Просто невероятно.

— Что именно? — спрашивает дон Мигель.

— Что это сохранилось. Что кто-то записал. Что мы можем это увидеть.

— Для того и храним, — улыбается старик. — Чтобы вы видели. Чтобы знали.

Они выходят из архива, щурясь на солнце. Дон Мигель остался в своём книжном царстве, а студенты теперь сидят на скамейках в университетском дворике, среди цветущих кустов и фонтанов.

— Профессор, — Лукас жуёт бутерброд, купленный в автомате, — а что дальше? Лекции кончились?

— Лекции не кончаются, — смеётся Сантьяго. — Просто меняют форму. Завтра, например, мы поедем в горы. К Старому Валье. Он обещал показать вам свои террасы и рассказать про картошку.

— Про картошку? — удивляется Летиция.

— Не просто про картошку. Про картошку как символ. Индейцы вывели тысячи сортов. Европейцы думали, что это один овощ. А их тысячи — разного цвета, разного вкуса, разной формы. И каждый сорт — это история. Как индейцы учились понимать землю.

— А мы будем копать?

— Если захотите — будете. Старый Валье любит, когда гости работают. Говорит, от этого картошка вкуснее.

Студенты смеются.

— А шорты надевать? — спрашивает Пабло.

— Обязательно. В горах солнце жёсткое, ноги загорят — красота.

После обеда Сантьяго прощается со студентами — им в общежитие, ему домой, на озеро.

— До завтра, — говорит он. — Встречаемся на площади у фонтана в восемь утра. Не опаздывать!

— Не опоздаем! — хором отвечают студенты.

Он садится в лодку, отчаливает от причала. Озеро Титикака встречает его привычной синевой, привычным покачиванием. Домашний остров виден издалека — зелёный, уютный, с белыми стенами дома и блестящей крышей оранжереи.

Ицуку встречает его на причале.

— Ну как? — спрашивает она, целуя.

— Хорошо. В архиве были. Завтра к твоему отцу едем.

— Ой, — она смеётся. — Он обрадуется. Будет вас картошкой мучить.

— Пусть мучит. Им полезно.

Они идут к дому. Вечер опускается на озеро, окрашивая воду в розовый цвет. Где-то вдалеке поют птицы, пахнет цветами и водой.

— Знаешь, — говорит Ицуку, — я сегодня думала о твоих лекциях.

— И что?

— Они же не только про историю. Они про нас. Про то, как мы живём. Про то, что мы считаем нормальным.

— Например?

— Например, шорты. Я никогда не думала, что это символ. Просто одежда. Удобно и всё. А теперь буду думать.

Сантьяго обнимает её за плечи.

— Не надо думать. Просто носи. В этом и есть свобода — когда не думаешь, а просто живёшь.

Они входят в дом. Вечерний свет льётся в окна. Где-то внизу гудит лаборатория матери, где-то наверху отец возится с цветами.

Обычный вечер. Обычная жизнь. В мире, где всё получилось.

Конец восьмой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть девятая. В гостях у Старого Валье

Утро. Площадь у фонтана. Студенты собираются небольшими группами, кто-то досыпает на скамейках, кто-то уже бодро жуёт лепёшки с сыром, купленные в уличной палатке.

Сантьяго подъезжает на электромобиле — сегодня он за рулём, рядом Ицуку, сзади громоздятся корзины с припасами.

— По коням! — кричит он. — Места всем хватит!

Студенты грузятся в кузов — там скамейки вдоль бортов, можно сидеть и смотреть по сторонам. Летиция забирается первой, тащит за собой Хуану. Лукас помогает Пабло, потом запрыгивает сам. Ещё несколько студентов — те, кто присоединились позже — рассаживаются кто где.

— Поехали!

Электромобиль трогается, набирает скорость. Город остаётся позади, начинается серпантин, уходящий в горы. Внизу, в долине, Кито сверкает белыми стенами и красными крышами. Впереди — зелёные склоны, террасы, вырезанные в горах, и белые шапки Анд на горизонте.

— Красота какая! — Летиция вертит головой, пытаясь ничего не упустить. — Я здесь первый раз.

— А я каждый день езжу, — смеётся Ицуку, — и каждый раз не могу насмотреться.

Дорога петляет. Солнце поднимается выше, становится теплее. Студенты снимают куртки, остаются в майках и шортах. Ветер треплет волосы, пахнет травами и прохладой.

— Смотрите! — Пабло показывает вверх.

Над дорогой, на скале, стоит лама. Белая, с длинной шеей, смотрит на них с высоты своим надменным взглядом.

— Местная жительница, — комментирует Сантьяго. — У Старого Валье их целое стадо. Шерсть стрижёт, молоко пьёт, а мясо... ну, ламы тоже смертны, но он их не ест. Говорит, они как члены семьи.

— А что ест? — спрашивает Лукас.

— Картошку в основном. И то, что Ицуку привозит. Он вообще вегетарианец.

— Индеец-вегетарианец? — удивляется Летиция.

— А что такого? Индейцы всегда ели то, что даёт земля. Мясо — для праздников. А в обычные дни — маис, картошка, киноа, бобы. Он просто вернулся к истокам.

Через час они въезжают в небольшую деревню, прилепившуюся к склону горы. Дома из камня, с черепичными крышами, между ними — узкие улочки, по которым с трудом проезжает машина. Женщины в ярких накидках провожают их взглядами, дети машут руками.

— Туристов любят, — поясняет Ицуку. — Привыкли. У отца часто гости.

Дорога кончается. Дальше только тропинка. Сантьяго паркует электромобиль на небольшой площадке, все выгружаются.

— Пешком теперь, — говорит он. — Минут двадцать. Но оно того стоит.

Тропинка вьётся между террасами, засаженными картофелем. Картошка разная — с фиолетовыми цветами, с белыми, с розовыми. Где-то уже выкопали, где-то только цветёт.

— Это всё его? — спрашивает Хуана.

— Его. И соседей. Они тут сообща работают. У каждого свой участок, но семенами делятся, инструментом тоже. По-соседски.

— А ссорятся?

— Бывает. Но редко. Когда ссоришься, картошка хуже растёт. Проверено.

Наконец показывается дом. Каменный, вросший в склон, с плоской крышей, на которой что-то растёт. Рядом — навес, под ним стол и скамейки. И повсюду — травы. Сушёные пучки висят под крышей, разложены на камнях, лежат в корзинах.

Старый Валье сидит у входа, пьёт мате. Завидев гостей, встаёт, распахивает руки.

— Приехали! А я уж думал, заблудитесь!

— Не заблудились, папа, — Ицуку обнимает его. — Вот, привезла студентов. Кормить будешь?

— Буду, куда ж я денусь. Проходите, садитесь.

Студенты рассаживаются под навесом, на скамейках. Старый Валье разливает мате по раскрашенным тыквам, протягивает каждому.

— Пейте. Это не просто чай, это разговор. Пока пьёшь — не спеши. Гость, который спешит, — плохой гость.

Они пьют. Мате горьковатый, пряный, согревает изнутри. Вокруг тишина, только ветер шуршит в травах да где-то вдалеке блеют ламы.

— Ну, — говорит Старый Валье, усаживаясь в своё кресло, — рассказывайте. Что видели? Что узнали?

Студенты переглядываются. Первой решается Летиция.

— Мы видели, как всё начиналось, — говорит она. — Как испанцы и индейцы впервые встретились. Как они разговаривали, а не убивали друг друга.

— И как инквизиторы приходили, — добавляет Лукас. — И как их прогоняли.

— И корабль видели, — вставляет Пабло. — Где японцы и инки вместе плыли.

Старый Валье кивает, слушает внимательно.

— Хорошо, — говорит он. — Много видели. А поняли что?

— Что мир можно построить иначе, — тихо говорит Хуана. — Что не обязательно воевать.

— Это ты и без лекций знала, — усмехается старик. — Ты мне другое скажи: ты поняла, как это трудно? Как трудно каждый день выбирать разговор вместо драки?

Хуана молчит, думает.

— Наверное, нет, — признаётся она. — Мы живём в готовом мире. Нам не надо было его строить.

— Вот, — старик поднимает палец. — Это главное. Вы живёте в доме, который построили ваши предки. И вам кажется, что стены всегда были такими. А они были другими. Их строили. Кирпичик за кирпичиком. И каждый кирпичик — это чей-то выбор. Чей-то отказ от мести. Чьё-то прощение.

Он отпивает мате, смотрит на горы.

— Мой дед, тот, что в шортах на фотографии, он рассказывал: когда он был маленьким, в их деревню пришли люди из другого племени. Те, с кем они враждовали сто лет. Пришли с миром. Принесли подарки. И мои предки могли их прогнать, могли убить. А они посадили их за стол. Накормили. Поговорили.

— И что?

— А ничего. Вражда кончилась. Через год один из тех людей женился на моей двоюродной бабке. Через десять лет они уже не помнили, из-за чего ссорились. А через сто лет никто уже не знал, кто кому враг. Все стали родственниками.

— Это же... это же просто, — говорит Летиция. — Почему другие не могли так?

— А другие и могли, — пожимает плечами старик. — Просто у них не получилось. Или не захотели. Или боялись. Страх — он сильный. Иногда сильнее разума.

Он замолкает, смотрит на студентов поверх тыквы с мате.

— Вы не бойтесь, — говорит он тихо. — Вы уже не боитесь. Иначе бы не приехали. Не слушали. Не задавали вопросы. Это главное.

После обеда — картошка, запечённая в золе, с травами и сыром — Старый Валье ведёт их на террасы.

— Смотрите, — он показывает на ряды растений. — Это картошка. Простая, да? А на самом деле — нет.

Он наклоняется, выкапывает руками несколько клубней. Кладет их на ладонь — все разные. Фиолетовая, жёлтая, розовая, почти чёрная, полосатая.

— Это всё один вид, — говорит он. — Но разный. Потому что земля разная. Потому что вода разная. Потому что мы ухаживаем по-разному. Тысячи лет индейцы выводили новые сорта. Не чтобы продать, а чтобы было красиво. Чтобы было вкусно. Чтобы было разно.

Он протягивает клубни студентам.

— Попробуйте сырую. Фиолетовая — сладкая. Жёлтая — горчит немного. Чёрная — твёрдая, её варить надо.

Студенты пробуют, морщатся, смеются. Летиции фиолетовая нравится, Лукас жуёт чёрную и кривится.

— Терпи, — смеётся старик. — Это тебе не городская еда. Это земля.

— А зачем вам столько сортов? — спрашивает Пабло.

— Затем, что каждый сорт — это память. Этот вывела моя прабабка. Этот привезли с севера, обменяли на шерсть. Этот вырос сам, случайно, мутировал — и мы сохранили. Каждый сорт — история.

Он обводит рукой террасы.

— Вот она, наша библиотека. Не книжная — картофельная. Тысячи томов. И каждый можно съесть.

Солнце клонится к закату. Пора возвращаться. Студенты помогают собрать посуду, грузят корзины в электромобиль. Старый Валье стоит у входа, опираясь на палку, смотрит на них.

— Приезжайте ещё, — говорит он. — Я старый, мне скучно одному. А вы молодые, весёлые. С вами хорошо.

— Приедем, дедушка, — обещает Летиция. — Обязательно.

Она подходит, обнимает его. Старик гладит её по голове.

— Умница, — говорит он. — Хорошая девочка. Береги себя.

— Буду.

Они садятся в машину. Электромобиль трогается, медленно ползёт вниз по тропе. Старый Валье долго стоит, глядя им вслед, потом машет рукой и скрывается в доме.

В машине тихо. Студенты устали, но довольны.

— Профессор, — Лукас нарушает молчание, — а можно мы ещё приедем? Не с лекцией, просто так?

— Можно, — кивает Сантьяго. — Он будет рад. Только предупредите заранее, чтобы картошки накопал.

— Договорились.

Солнце садится за горы. Дорога вьётся серпантином. Внизу зажигаются огни Кито.

Обычный вечер. Обычная жизнь. В мире, где всё получилось.

Конец девятой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть десятая. Письмо из прошлого

Неделя пролетела незаметно. Лекции сменялись погружениями, погружения — разговорами у костра. Студенты уже перестали удивляться, когда шаманы из прошлого смотрели прямо на них, когда листья падали в руки, когда время переставало быть стеной и становилось рекой.

Сегодня они снова на берегу океана. То же место — обрыв, пляж внизу, бескрайняя вода. Но настроение другое. Серьёзное, даже чуть тревожное.

Сантьяго сидит на своём любимом камне, но не пьёт мате и не улыбается. В руках у него старый конверт — пожелтевший, потрёпанный, с сургучной печатью.

— Что это, профессор? — спрашивает Летиция, подходя ближе.

— Письмо, — отвечает Сантьяго. — Очень старое письмо. Нашли сегодня в архиве, когда разбирали новые поступления. Дон Мигель позвонил, сказал: «Приезжай, тут кое-что интересное».

— И что в нём?

— Пока не знаю. Не вскрывал. Хотел сделать это здесь, с вами.

Студенты рассаживаются вокруг. Лукас пододвигается ближе, Хуана достаёт планшет — записывать. Пабло, Летиция, остальные — все замерли в ожидании.

— Можно я? — Летиция протягивает руку.

Сантьяго кивает, отдаёт ей конверт. Она вертит его в руках, рассматривает печать.

— Герб какой-то, — говорит она. — И надпись. По-испански, но старый испанский.

— Читай, — просит Хуана.

— «Диего де Саламанка — Гуаре. Не вскрывать до года 2026-го», — Летиция поднимает глаза. — Профессор, это же...

— Да, — кивает Сантьяго. — Тот самый Диего. Моя прабабка Сантьяга нашла это письмо в старом сундуке, когда разбирала вещи после смерти матери. Но не вскрыла. Оставила потомкам. А потомки — это мы.

— Но сейчас же 2026-й, — говорит Лукас. — Именно этот год.

— Именно, — Сантьяго берёт конверт обратно. — Диего написал его... когда? В начале шестнадцатого века? И указал дату вскрытия — пятьсот лет спустя. Знал, что мы будем здесь.

— Откуда он мог знать?

— Шаманы. Индейские шаманы умели видеть будущее. Диего научился у них. Не удивлюсь, если он сам был немного шаманом.

Тишина. Только океан шумит внизу и чайки кричат.

— Открывайте, профессор, — тихо говорит Хуана. — Мы готовы.

Сантьяго аккуратно срывает печать. Достаёт из конверта несколько листов — плотной бумаги, хорошо сохранившейся, исписанной ровным почерком.

— Почерк Диего, — говорит он. — Я видел его в архивах.

Он начинает читать вслух.

*«Моим далёким потомкам, которые прочтут это письмо в год 2026-й от Рождества Христова.*

Если вы читаете это — значит, мир уцелел. Значит, мы не зря старались.

Я пишу это сидя на берегу острова, который местные называют Айити, а мы — Эспаньолой. Рядом со мной моя жена Гуара. Она спит, положив голову мне на колени, и я пишу, чтобы не разбудить её.

Сорок лет прошло с тех пор, как я впервые ступил на эту землю. Сорок лет — и ни одной войны. Ни одного сожжённого селения. Ни одного убитого ради золота.

Мы могли бы стать завоевателями. Мы стали соседями.

Гуара говорит, что это чудо. Я говорю, что это просто выбор. Каждый день, каждый час мы выбираем: ударить или поговорить, отнять или поделиться, сжечь или сохранить.

Я видел, как мои соотечественники меняются. Сначала они смеялись над индейцами — голые, дикие, без веры. Потом начали приглядываться. Потом — учиться. Теперь уже никто не смеётся. Теперь мы учим друг друга.

Я выучил язык таино. Гуара выучила испанский. Наши дети говорят на обоих и путают слова — им всё равно, на каком языке любить.

Инквизиция пыталась прийти сюда трижды. Трижды их выгоняли. В четвёртый раз не пришли — в Европе самой стало не до того. До нас доходят слухи: там тоже что-то меняется. Люди устали бояться.

Гуара говорит, что однажды весь мир станет таким, как этот остров. Где каждый может верить в своего бога и носить ту одежду, в которой удобно. Где не смотрят на цвет кожи, а смотрят в глаза.

Я хочу в это верить. Но я учёный, я привык проверять. Поэтому я пишу это письмо и запечатываю его на пятьсот лет. Если через пятьсот лет кто-то прочтёт эти строки — значит, Гуара была права. Значит, мир выздоровел.

Я не знаю, какими вы будете. Может быть, вы летаете по небу, как птицы. Может быть, живёте под водой, как рыбы. Может быть, ушли к звёздам. Но я знаю одно: если вы читаете это — вы такие же люди, как мы. С теми же руками, теми же глазами, тем же сердцем.

Берегите этот мир. Он хрупкий. Его легко сломать и трудно построить.

Мы строили его для вас. Достройте за нас.

С любовью, ваш предок Диего де Саламанка. И Гуара, которая только что проснулась и просит передать: „Не забудьте надеть шорты, если у вас там жарко“.

Октябрь, 1532 год от Рождества Христова. Остров Айити».

Сантьяго замолкает. Студенты сидят тихо, не шевелясь. Летиция плачет — тихо, не скрывая слёз. Хуана обнимает её за плечи. Лукас смотрит на океан, и губы у него дрожат.

— Она знала, — шепчет Летиция. — Гуара знала про шорты. Через пятьсот лет знала.

— Шаманы, — пожимает плечами Сантьяго, но у самого голос срывается. — Они видят.

— Профессор, — Пабло встаёт, подходит к нему. — А можно мне списать это письмо? Я бабушке отправлю. Она будет плакать от счастья.

— Можно, — кивает Сантьяго. — Всем можно. Это письмо не моё. Оно наше. Общее.

Он протягивает листы Хуане:

— Сфотографируй, разошли всем. Пусть знают.

Хуана берёт письмо дрожащими руками, фотографирует каждый лист, аккуратно, стараясь не пропустить ни строчки.

— А что теперь? — спрашивает Лукас. — Лекция будет?

— Будет, — Сантьяго встаёт, смотрит на океан. — Но не сегодня. Сегодня мы просто посидим. Подумаем. О том, что мы — те самые потомки, которым писали пятьсот лет назад. И о том, что мы должны передать дальше.

— А что передать?

Сантьяго оборачивается, смотрит на студентов. На Летицию, вытирающую слёзы. На Хуану, прижимающую к груди планшет с фотографиями письма. На Лукаса, который вдруг стал серьёзным и взрослым. На Пабло, сжимающего кулаки. На всех остальных — молодых, загорелых, в коротких шортах, под одним солнцем.

— Передать нужно то же, — говорит он тихо. — Что мир можно построить иначе. Что каждый день мы выбираем. Что свобода — это когда не стыдно быть собой. И что шорты — это не просто одежда.

Он улыбается:

— А ещё картошку. Много картошки. И умение слушать. И любопытство вместо страха.

— Это же просто, — говорит Летиция.

— Просто, — соглашается Сантьяго. — Всё гениальное — просто. Трудно другое — не забывать об этом.

Они сидят на обрыве до самого заката. Смотрят, как солнце опускается в океан, раскрашивая небо в оранжевый и розовый. Разговаривают тихо, почти шёпотом — о прошлом, о будущем, о том, что будет завтра.

А завтра будет новый день. Новые лекции. Новые погружения. Новые вопросы.

И где-то там, в прошлом, Диего и Гуара сидят на том же берегу и смотрят на то же солнце. И может быть, чувствуют: их услышали. Их поняли. Их письмо прочитано.

Конец десятой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть одиннадцатая. Сигнал

Прошло три дня после письма. Студенты всё ещё ходили под впечатлением — перечитывали фотографии, обсуждали, спорили. Летиция сделала копию письма и носила с собой в кармане шорт, на счастье.

Сегодня они снова на берегу, но место другое — маленькая бухта, скрытая от глаз скалами, с чёрным вулканическим песком и невероятно прозрачной водой. Сантьяго выбрал его специально — здесь тихо, сюда почти не добираются туристы, только местные рыбаки иногда заглядывают.

— Профессор, — Летиция подходит к нему, — а сегодня какая тема?

— Сегодня особенная, — отвечает Сантьяго. — Сегодня мы поговорим о том, о чём я упоминал в самом начале. О сигнале.

— О сигнале SOS из другого мира?

— Да. Садитесь. Разговор будет долгий.

Студенты рассаживаются на чёрном песке. Солнце уже поднялось, но здесь, в бухте, прохладно от ветра с океана.

— Вы помните, — начинает Сантьяго, — я рассказывал, что наши орбитальные станции ловят странный сигнал. Сигнал из другой реальности. Из мира, где всё пошло иначе.

— Помним, — кивает Лукас. — Вы говорили, боитесь отвечать.

— Да. Боялся. И до сих пор боюсь. Но после письма Диего... я думаю, мы обязаны.

— Почему?

— Потому что он писал: «Если вы читаете это — вы такие же люди, как мы». И те, кто посылает сигнал, — тоже люди. Такие же. Просто им повезло меньше.

Он достаёт планшет, подключает его к маленькой колонке.

— Я записал сигнал. Хотите послушать?

Студенты замирают. Из колонки раздаётся шипение, потом голос — мужской, усталый, срывающийся:

— ...внимание, говорит последний город Земли... Нью-Йорк, сектор 7... нас осталось триста человек... пожалуйста, если кто-то слышит... у нас кончается еда... радиация... дети умирают... мы не знаем, выживет ли кто-то ещё... пожалуйста, ответьте... кто-нибудь, ответьте...

Голос срывается, переходит в кашель, потом в плач. Потом снова шипение.

— Это запись трёхлетней давности, — тихо говорит Сантьяго. — С тех пор сигнал слабеет. Там, похоже, никого не осталось.

Тишина. Только океан шумит и чайки кричат. Летиция плачет — уже привычно, не скрывая. Лукас сжимает кулаки так, что костяшки белеют.

— Мы должны ответить, — говорит Пабло. — Даже если там никого нет. Даже если не услышат. Должны.

— Ответить чем? — спрашивает Хуана. — Мы не можем им помочь. Они в другом мире.

— Можем, — Сантьяго поднимает голову. — Мы можем послать им нашу историю. Всё, что мы узнали. Всё, что показали вам. Может быть, там, в их мире, кто-то выжил. Кто-то, кто готов слушать. Кто-то, кто хочет построить иначе.

— А если они придут с войной? — сомневается кто-то из студентов. — Если их агрессия разрушит наш мир?

— Диего тоже боялся, — отвечает Сантьяго. — Когда инквизиторы приходили в первый раз, он боялся. Но не убежал. Остался и говорил. И его услышали.

Он встаёт, подходит к воде.

— Я предлагаю проголосовать. Посылаем наш сигнал — или нет?

— Посылаем! — Летиция вскакивает первой.

— Посылаем, — Лукас рядом с ней.

— Да, — Хуана кивает.

— Обязательно, — Пабло поднимает руку.

Остальные студенты — кто вслух, кто молча, кивком — соглашаются.

— Хорошо, — Сантьяго улыбается. — Тогда сегодня вечером я еду в обсерваторию. Будем передавать.

Вечер. Обсерватория «Глаз Мира» стоит на вершине горы, на высоте четыре тысячи метров. Огромный белый купол, телескопы, антенны, уходящие в небо. Внутри — дежурные астрономы, инженеры, несколько учёных.

Сантьяго приезжает с Ицуку и студентами — все поместились в два электромобиля. Их встречает главный астроном, женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталыми глазами.

— Сантьяго, — она пожимает ему руку. — Решились?

— Решились. Студенты проголосовали.

— Хорошо. Я подготовила передатчик. Что будем посылать?

— Всю нашу историю. Все записи лекций. Все погружения. Письмо Диего. Пусть знают.

Астроном кивает:

— Это займёт несколько часов. Сигнал пойдёт через разрывы между реальностями — мы не знаем, дойдёт ли. Но попытаться стоит.

— Спасибо.

Они проходят в главный зал. Огромные экраны, пульты, мигающие лампочки. Инженеры уже готовы, ждут команды.

— Начинаем, — говорит астроном.

Сантьяго подходит к микрофону. Студенты стоят за его спиной, держатся за руки.

— Говорит мир, где всё получилось, — начинает он. — Говорит Земля, которая выбрала мир. Мы слышали ваш сигнал. Мы знаем, что вам больно. Мы знаем, что вы теряете надежду.

Он замолкает, собирается с мыслями.

— Мы посылаем вам нашу историю. Как мы строили этот мир. Как ошибались и исправляли ошибки. Как учились слушать друг друга. Может быть, это поможет вам. Может быть, где-то в вашем мире ещё есть те, кто готов начать заново.

Он кивает инженеру. Тот нажимает кнопку. На экранах начинают мелькать картинки — лекции, погружения, лица студентов, лица Диего и Гуары, лица Сантьяги, лица Старого Валье в молодости. Тысячи лиц. Тысячи историй.

— Мы с вами, — говорит Сантьяго в микрофон. — Мы не знаем, дойдёт ли это до вас. Но если дойдёт — знайте: вы не одни. Есть мир, где всё иначе. И вы тоже можете построить такой. Начните с малого. С разговора. С улыбки. С коротких штанов, если у вас жарко.

Он улыбается.

— Держитесь. Мы верим в вас.

Передача идёт час, два, три. Студенты не расходятся, сидят на полу, смотрят на экраны. Летиция дремлет на плече у Лукаса. Хуана записывает что-то в планшет. Пабло смотрит на звёзды в открытый купол.

Наконец инженер говорит:

— Передача завершена. Сигнал ушёл.

— Дойдёт? — спрашивает Сантьяго.

— Не знаю, — честно отвечает астроном. — Но мы сделали всё, что могли.

Сантьяго кивает, выключает микрофон. Подходит к студентам.

— Поехали домой. Завтра новый день.

Они выходят из обсерватории. Ночь звёздная, холодная — горы всё-таки. Студенты кутаются в куртки, наброшенные поверх шорт.

— Профессор, — Летиция поднимает глаза к небу, — как вы думаете, они нас услышат?

— Не знаю, девочка. Но очень хочется верить.

— А если услышат — что будет?

— Тогда где-то там, в другом мире, кто-то проснётся утром и подумает: «А может, попробовать иначе?» И пойдёт разговаривать с соседом вместо того, чтобы стрелять.

— И это будет наш вклад?

— Это будет наш вклад. Маленький. Но без маленьких не бывает больших.

Они садятся в электромобили. Дорога вьётся серпантином вниз, огни Кито мерцают вдали.

Где-то там, в другом мире, может быть, кто-то смотрит на такое же звёздное небо и слушает их сигнал. И может быть, плачет. И может быть, улыбается.

Конец одиннадцатой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть двенадцатая. Ответ

Три месяца прошло с того вечера в обсерватории. Три месяца обычной жизни — лекции, погружения, разговоры у костра, поездки к Старому Валье. Студенты почти забыли про сигнал — ну, послали и послали, мало ли что там, в других мирах.

Но сегодня утром Сантьяго разбудил звонок. Астроном из обсерватории, взволнованная, срывающимся голосом:

— Сантьяго! Приезжай! Мы что-то поймали! Кажется, ответ!

Он собрался за десять минут. Ицуку спала, он не стал будить — только записку оставил на кухне. И помчался в горы.

В обсерватории уже были студенты — кто-то тоже получил звонок, кто-то просто оказался рядом. Летиция, Лукас, Хуана, Пабло — все здесь, взволнованные, переглядывающиеся.

— Что случилось? — Сантьяго вбегает в зал.

— Смотрите, — астроном указывает на экран.

Там, на фоне помех и шумов, проступало изображение. Слабое, рябящее, но разобрать можно.

Люди. Много людей. Они стояли на площади какого-то города — разрушенного, с обгоревшими зданиями, с грудами камней. Но люди стояли. Живые. И смотрели в небо.

Из колонок донёсся голос — тот самый, усталый, но теперь в нём звучало что-то новое. Надежда.

— ...мы получили вашу передачу... — голос срывался, но продолжал. — Мы не все погибли... нас тут около пяти сотен... мы слушали ваши лекции... плакали... смеялись... и решили попробовать...

На экране камера повела в сторону. Студенты увидели группу детей — худых, грязных, но живых. Они сидели на камнях, а перед ними стоял человек и что-то рассказывал. На человеке были... шорты. Короткие, самодельные, из какой-то мешковины, но шорты.

— Мы перестали убивать друг друга, — продолжал голос. — Три недели ни одной драки. Делим еду поровну. Учим детей не воевать. Это трудно. Очень трудно. Но мы стараемся.

Камера снова повернулась. Теперь на экране был пожилой человек с седой бородой, в очках с треснувшей линзой.

— Я был физиком-ядерщиком, — сказал он. — Я создавал оружие. Я думал, что спасаю свою страну. А оказалось — убиваю мир. После ваших лекций я понял: мы всё делали не так. Теперь я учу детей не физике — миру. Как разговаривать. Как слушать. Как не бояться.

Он замолчал, снял очки, протёр глаза.

— Спасибо вам. От всех, кто остался. Если бы не ваш сигнал, мы бы добили друг друга через месяц. А теперь... теперь есть надежда.

Изображение замерцало, потом погасло. Остался только голос:

— Мы будем передавать каждую неделю. Рассказывать, как у нас идёт. Может быть, когда-нибудь... когда-нибудь мы станем такими, как вы. Мир, где всё получилось. Спасибо. Конец связи.

Тишина.

В зале никто не шевелился. Летиция плакала — в этот раз от счастья. Лукас обнимал её за плечи, и у самого глаза блестели. Хуана прижимала планшет к груди, как любимую игрушку. Пабло смотрел на потухший экран и улыбался.

— Сработало, — тихо сказал Сантьяго. — Сработало.

— Профессор, — Летиция подбежала к нему, обняла. — Мы сделали это! Мы реально сделали это!

— Не мы, — поправил он, гладя её по голове. — Диего. Гуара. Старый Валье. Все, кто строил этот мир пятьсот лет. Мы просто передали дальше.

— Но без вас бы не получилось, — сказал Лукас. — Без ваших лекций. Без погружений.

— Без вас бы не получилось, — возразил Сантьяго. — Без ваших вопросов. Без ваших слёз. Без ваших шорт.

Все засмеялись. Сквозь слёзы, сквозь радость — засмеялись.

Вечером они снова сидели на берегу. Тот самый обрыв, тот самый пляж внизу, тот самый океан. Но теперь всё было иначе. Теперь они знали: там, за гранью реальностей, есть люди, которые слушают их. Которые пытаются. Которые надеются.

— Профессор, — Летиция сидела на своём любимом месте, обняв колени. — А что теперь?

— Теперь будем передавать дальше. Каждую неделю — новые лекции. Новые истории. Новые погружения. Пусть они видят, как мы живём. Пусть учатся.

— А если у них получится?

— Тогда через пятьсот лет они будут сидеть на своём берегу и смотреть на свой океан. И maybe тоже получат письмо от предков.

— Красиво, — сказала Хуана.

— Жизнь вообще красивая, — ответил Сантьяго. — Если не мешать ей быть красивой.

Ицуку прижалась к мужу. Старый Валье, который специально приехал сегодня, сидел в своём кресле и довольно улыбался.

— Я же говорил, — сказал он. — Картошка. Мир. Шорты. Всё связано.

— Всё связано, папа, — согласился Сантьяго. — Всё.

Ночь. Костёр догорает. Студенты спят прямо на песке, укрывшись пледами. Сантьяго сидит у воды, смотрит на звёзды.

Ицуку подходит, садится рядом.

— Не спится?

— Не спится. Думаю.

— О чём?

— О том, что мы только начали. Это не конец, это начало. Теперь у нас есть цель.

— Какая?

— Помочь им. Тем, в другом мире. Чтобы они тоже построили свой «Дом всех знаний». Чтобы их дети тоже носили шорты и не боялись.

— Это долгая работа, — сказала Ицуку.

— Долгая, — согласился он. — На всю жизнь. А может, и дольше.

— Но ты справишься.

— Мы справимся, — поправил он, обнимая её. — Все мы.

Океан шумел. Звёзды кружились. Где-то там, в другом мире, люди смотрели на такое же небо и слушали их лекции. И maybe улыбались.

В мире, где всё получилось. И в мире, где только начинало получаться.

Конец двенадцатой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть тринадцатая. Берега Индостана

Новое утро. Новое место. Сегодня они расположились на восточном побережье — там, где океан встречается с джунглями. Пляж не такой открытый, как в Мексике, — пальмы спускаются прямо к воде, лианы свисают с ветвей, в воздухе стоит пряный запах цветов и специй.

Сантьяго приехал на рассвете, выбрал место сам — небольшую поляну, откуда видно и океан, и тропический лес. Студенты подтягиваются постепенно, кто на электромобилях, кто на лодках вдоль берега.

— Сегодня у нас особый день, — объявляет Сантьяго, когда все собираются. — Сегодня мы отправимся в Индию.

— В Индию? — удивляется Летиция. — Это же далеко!

— В пространстве — да. Во времени — тоже. Но поле присутствия работает везде. Закрывайте глаза.

Он делает паузу, давая всем устроиться поудобнее.

— 1608 год. Западное побережье Индостана. Место, которое европейцы называют Сурат, а местные — просто «город у воды». Сюда впервые пришли английские корабли.

— Англичане? — переспрашивает Лукас. — Те самые, которые в другом мире захватили полмира?

— Те самые, — кивает Сантьяго. — Но здесь всё пошло иначе. Хотите посмотреть?

— Да! — хором отвечают студенты.

— Тогда — в путь.

Они стоят на каменной набережной. Солнце печёт нещадно, вода в гавани маслянисто блестит. Корабли — большие, трёхмачтовые, с английскими флагами — покачиваются у причалов. Но рядом с ними — множество других судов: арабские доу с треугольными парусами, индийские торговые корабли с резными бортами, китайские джонки.

На набережной — толпа. Купцы, моряки, менялы, носильщики. Крики на десятке языков. Пахнет рыбой, пряностями, потом и цветами.

— Смотрите, — Сантьяго указывает вперёд.

К причалу спускается группа англичан — в лёгких камзолах, без шляп (жара не та), с любопытством озирающихся по сторонам. Впереди — молодой мужчина лет тридцати, с открытым лицом и быстрыми глазами.

Им навстречу выходит индиец в богатых одеждах, с тюрбаном на голове и мечом на поясе. За ним — свита, писцы, несколько воинов.

— Капитан Уильям Хокинс, — представляется англичанин на ломаном, но старательном хинди. — Английская Ост-Индская компания. Пришли торговать.

Индиец — судя по одежде, местный правитель, наваб — склоняет голову.

— Торговать — хорошо, — говорит он на чистом английском (студенты удивлённо переглядываются). — Воевать — плохо. Что привезли?

— Олово, сукно, стекло, — перечисляет Хокинс. — Немного золота.

— Золото нам не нужно, — отмахивается наваб. — У нас своего хватает. А вот сукно... покажите.

Хокинс кивает матросам. Те выносят тюки, раскладывают образцы. Наваб щупает ткань, вертит, подносит к свету.

— Хорошо, — говорит он. — Но тонковато для наших жарких мест. Вы бы шерсть не возили — у нас верблюжья шерсть теплее. А вот хлопок ваш — мы возьмём. И стекло. И если есть мастера, кто умеет делать цветное стекло — присылайте.

— У нас есть мастера, — кивает Хокинс.

— Хорошо. Тогда так: мы даём вам хлопок, индиго, перец. Вы даёте сукно, стекло, мастеров. И ещё — корабельных плотников. Ваши корабли быстрее наших. Научите — будете получать скидку.

— Договорились, — Хокинс протягивает руку.

Наваб смотрит на неё, потом медленно пожимает.

— Договорились, — повторяет он. — И запомните, капитан: если кто-то из ваших попробует воевать — мы умеем защищаться. Лучше торговать.

— Лучше торговать, — соглашается Хокинс.

Картинка меняется. Те же лица, но годы спустя. Хокинс постарел, поседел. Наваб тоже изменился — седая борода, морщины, но глаза те же — живые, умные.

Они сидят в тени под навесом, пьют чай из маленьких чашек. Между ними — шахматная доска.

— Тридцать лет, — говорит Хокинс, делая ход. — Тридцать лет торгуем, ни одной войны.

— А зачем война? — наваб делает ответный ход. — Война портит торговлю. Мы посчитали: одна война обходится в пять лет дохода. Глупо.

— В Европе думают иначе.

— В Европе глупые. Простите.

Хокинс смеётся:

— Не обижаюсь. Вы правы.

Он делает ход, снимает фигуру противника.

— Но у нас в Англии тоже не всё гладко. Король хочет расширять влияние. Говорит: «Мы должны владеть колониями, как испанцы».

— Испанцы? — наваб поднимает бровь. — Те, которые в Америке? Они же договорились с индейцами. Не воюют.

— Не воюют, — кивает Хокинс. — Но формально — владеют. Король хочет так же.

— Владеть нами? — наваб ставит чашку. — Не получится. Мы не индейцы. У нас свои короли, свои армии, свои пушки. Если ваши солдаты придут — наши встретят.

— Я знаю. Я им говорю. Они слушают.

— Слушают? Или делают вид?

Хокинс вздыхает:

— Иногда делают вид. Но пока — слушают. У нас в Лондоне умные люди понимают: война в Индии будет долгой и дорогой. Лучше торговать.

— Лучше торговать, — соглашается наваб. — Ваш ход.

Картинка снова меняется. Теперь они стоят в большом городе — наверное, в Дели. Здания из красного камня, широкие улицы, фонтаны. По улицам ходят люди — индийцы в лёгких одеждах, англичане в индийских костюмах, какие-то персы, арабы, даже китаец в шёлковом халате.

— 1723 год, — объявляет Сантьяго. — Дели. Столица империи Великих Моголов.

— Империи? — удивляется Хуана. — Они же мусульмане были, а индийцы — индуисты. Как они уживались?

— А вы посмотрите.

На площади перед большим зданием собралась толпа. На балконе стоит человек в богатых одеждах — император. Рядом с ним — жрец в индуистских одеждах и мулла в чалме.

— Сегодня, — говорит император, — мы открываем «Дом знаний». Здесь будут учиться все — мусульмане, индуисты, сикхи, христиане. Здесь будут преподавать англичане, французы, португальцы, китайцы. Знания не имеют религии.

Толпа аплодирует. Император делает знак, и с крыши здания спускают огромный флаг — с изображением солнца, полумесяца и креста вместе.

— Ничего себе, — выдыхает Летиция. — Они реально это сделали?

— Реально, — кивает Сантьяго. — В этом мире — да. Император Акбар, который правил на сто лет раньше, заложил традицию: не делить людей по вере. Его правнук продолжил. А когда пришли англичане, они поняли: здесь не получится действовать как в Америке. Индия слишком большая, слишком древняя, слишком мудрая.

— И что англичане сделали?

— А англичане... они просто стали частью этого мира. Не завоевателями, а партнёрами. Строили дороги, учили инженерному делу, покупали хлопок, продавали сталь. А индийцы учили их математике, астрономии, медицине.

— А война?

— Войн почти не было. Несколько стычек на границах, пока все не поняли: воевать невыгодно. Лучше торговать.

Сантьяго хлопает в ладоши, и картинка начинает таять. Но не исчезает полностью — остаётся фоном, наложенным на реальный пляж, на океан, на пальмы.

— А сейчас, — говорит он, — я покажу вам кое-что ещё.

Новая картинка. Современный город — по архитектуре похож на индийский, но с высотными зданиями из стекла и бамбука. По улицам ходят люди в лёгкой одежде — сари, шорты, лёгкие рубашки.

— 2026 год, — говорит Сантьяго. — Мумбаи. Крупнейший порт Индийского океана. Здесь говорят на двадцати языках, молятся в мечетях, храмах и церквях, носят любую одежду и не боятся соседей.

На экране — студенты. Молодые парни и девушки, смуглые, светлые, метисы. Все в шортах — коротких, удобных, ярких. Они сидят на ступенях какого-то здания, слушают лекцию.

— Узнаёте? — усмехается Сантьяго. — Они слушают те же лекции, что и вы. Только на хинди. И про другое — про то, как их предки не стали воевать с англичанами, а договорились.

— А англичане?

— Англичане там же. Вон, смотрите.

На экране — группа европейцев, смешанных с индийцами. Они о чём-то спорят, смеются, показывают на небо. На одном из англичан — короткие шорты и футболка с надписью «Мумбаи марафон».

— Видите? — Сантьяго показывает. — Они уже не «англичане» и «индийцы». Они просто люди, которые живут в одном городе, говорят на трёх языках, едят карри на завтрак и пьют чай с молоком.

— А что там, в Англии?

— В Англии тоже всё иначе. Они не строили империю — они строили торговую сеть. У них нет колоний, зато есть партнёры по всему миру. И они не «владеют Индией» — они дружат с Индией. Разница большая.

Картинка окончательно тает. Студенты снова на пляже, под пальмами.

— Профессор, — Пабло поднимает руку, — а почему в Индии получилось, а в других местах — нет? В Бразилии, например?

— Хороший вопрос, — Сантьяго садится на песок, приглашая всех устроиться рядом. — Понимаете, Индия — это не Америка. У индейцев не было единого государства, единой армии, единой религии. Их можно было захватывать по частям. А Индия — это цивилизация старше европейской. У них были свои города, свои цари, свои учёные. Когда англичане пришли, они увидели не «диких туземцев», а равных. Сильных. Умных.

— И поэтому не стали воевать?

— Не поэтому. Потому что сначала попробовали воевать — и получили по зубам. В 1622 году англичане попытались захватить порт Сурат. И местный наваб собрал армию, которая была в пять раз больше, чем у англичан. Он не стал их убивать — он их просто... выгнал. И сказал: «Придёте с миром — будем торговать. Придёте с войной — пеняйте на себя». Англичане поняли. С тех пор — только торговля.

— А в другом мире? — спрашивает Летиция. — В том, откуда был сигнал SOS?

— А в другом мире англичане пришли в Индию позже, когда местные княжества враждовали между собой. И они использовали эту вражду. Сначала помогли одному победить другого, потом — другому победить первого. А потом просто взяли всё в свои руки. И правили двести лет.

— А что там сейчас?

— Сейчас там... — Сантьяго замолкает. — Сейчас там боль. Много боли. Но, может быть, наши лекции помогут. И тем, в другом мире.

Солнце клонится к закату. Студенты расходятся, но не все — Летиция, Лукас, Хуана и Пабло остаются. Сидят на песке, смотрят, как солнце садится в океан.

— Профессор, — Летиция говорит тихо, — а вы верите, что когда-нибудь все миры станут такими, как наш?

— Верю, — отвечает Сантьяго. — Потому что если не верить, зачем всё это?

— А если не получится?

— Тогда мы будем пытаться снова. И снова. Как Диего. Как Гуара. Как Старый Валье. Пока не получится.

— Это долго, — вздыхает Хуана.

— У нас есть время, — улыбается Сантьяго. — У нас есть всё время мира.

Они сидят молча, глядя, как океан темнеет, как зажигаются первые звёзды.

Где-то там, в Индии, студенты слушают такие же лекции. Где-то в другом мире — тоже слушают. И может быть, надеются.

Конец тринадцатой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть четырнадцатая. Реки и рис

Новое утро. Сегодня они на северном побережье, там, где океан постепенно переходит в устья огромных рек. Вместо открытого пляжа — мангровые заросли, корни деревьев уходят в солёную воду, воздух влажный и тяжёлый, пахнет тиной и цветами.

Сантьяго выбрал место на небольшом холме, откуда видно и океан, и реку, и рисовые поля, террасами спускающиеся к воде. Студенты рассаживаются на траве, кто-то сразу начинает мазаться кремом от комаров — местные насекомые не дремлют.

— Сегодня, — объявляет Сантьяго, — мы отправляемся в Индокитай. Вьетнам, Камбоджа, Лаос, Сиам — так раньше называли эти земли.

— Там же были французы? — спрашивает Лукас. — И американцы потом?

— В другом мире — да, — кивает Сантьяго. — В нашем — всё пошло иначе. Хотите посмотреть?

Студенты устраиваются поудобнее. Летиция достаёт из кармана шорт засушенный лист коки, который ей подарил шаман на корабле — теперь это её талисман, всегда с собой.

— Готовы? — спрашивает Сантьяго.

— Готовы!

Они стоят на берегу огромной реки. Вода мутная, коричневая, течёт медленно и величественно. По берегам — джунгли, зелёные, непроходимые, полные звуков. Вдалеке виднеются крыши — золотые, сверкающие на солнце.

— 1620 год, — говорит Сантьяго. — Река Меконг. Королевство Камбоджа. Сюда только что пришли первые европейцы — португальцы и голландцы.

По реке плывёт лодка. Длинная, узкая, с резным носом в виде змеиной головы. В лодке — несколько человек: камбоджийцы в лёгких одеждах и европеец в простой рубахе и коротких штанах — уже под влиянием местного климата.

Лодка причаливает к деревянному причалу. На берегу их встречают — старик в золотой парче и свита.

— Король Четта II, — шепчет Сантьяго. — Мудрый правитель. Он уже понял: с европейцами лучше дружить, чем воевать.

Европеец выходит на берег, кланяется.

— Я — Ян ван Рибек, — говорит он на ломаном кхмерском. — Голландская Ост-Индская компания. Мы пришли торговать.

Король рассматривает его долгим взглядом.

— Торговать — хорошо, — говорит он через переводчика. — А воевать?

— Мы не воюем, — отвечает голландец. — Мы купцы.

— Купцы говорят так же, как солдаты, — усмехается король. — Но я смотрю на тебя: ты одет легко, без оружия. Может быть, ты говоришь правду.

— Я говорю правду, — кивает ван Рибек. — Война дорогая. Торговля прибыльная. Мы считаем деньги.

Король смеётся:

— Хороший ответ. Оставайся. Посмотришь нашу страну. Расскажешь своим. Может быть, договоримся.

Картинка меняется. Теперь они стоят на рисовом поле. Крестьяне — мужчины и женщины — работают в воде по колено, сажают зелёные ростки. На них широкополые шляпы из пальмовых листьев и короткие штаны — почти такие же, как у студентов.

— 1680 год, — говорит Сантьяго. — Вьетнам, дельта Меконга. Голландцы и португальцы уже три поколения живут здесь. Они не завоеватели — они соседи.

На меже между полями сидят двое. Старый вьетнамец в простой одежде и молодой европеец, смуглый от солнца, с длинными волосами, собранными в хвост. На нём местная одежда — широкие штаны и лёгкая рубаха.

— Смотри, — говорит вьетнамец, показывая на ростки. — Этот сорт риса выдерживает наводнение. Этот — засуху. Мы скрестили их. Теперь можно сажать два раза в год.

— У нас в Голландии рис не растёт, — отвечает европеец. — Но я пошлю семена в Ботанический сад в Амстердаме. Может быть, выведут что-то для нашего климата.

— Хорошо, — кивает старик. — А ты пришли мне чертежи тех машин, которые качают воду. У нас наводнения — вода уходит медленно. Надо быстрее.

— Пришлю. И плотников. Ваши дамбы хороши, но наши лучше.

— Посмотрим, — усмехается вьетнамец. — Мои предки строили каналы, когда твои предки ещё в лесах жили.

— Спорим? — смеётся европеец.

— Спорим. На корзину риса.

— Идёт.

Они ударяют по рукам.

Новая картинка. Город. Большой, шумный, но не европейский — с пагодами, каналами, плавучими рынками. По воде снуют лодки, полные фруктов, цветов, тканей.

— 1780 год, — объявляет Сантьяго. — Бангкок. Столица Сиама, как тогда называли Таиланд. Это единственная страна Индокитая, которая никогда не была колонией — даже в других мирах. Но здесь она стала не просто независимой, а центром торговли.

На набережной — многолюдно. Европейцы в лёгких костюмах, китайцы в шёлковых халатах, арабы в тюрбанах, индийцы в сари. И повсюду местные — сиамцы, вьетнамцы, кхмеры.

— Чем торгуют? — спрашивает Летиция.

— Всем, — отвечает Сантьяго. — Рисом, пряностями, шёлком, латексом, оловом. Но главное — знаниями. Здесь, в Бангкоке, открылась первая в Азии академия наук. Преподают китайцы, голландцы, французы, арабы.

— А войны?

— Войн почти не было. Последняя крупная война — в 1540 году, между Сиамом и Бирмой. Проиграли обе стороны. С тех пор — только торговля.

Картинка снова меняется. Теперь они видят то же место, но в другом времени. На набережной — автомобили, но не обычные, а на солнечных батареях, тихие, бесшумные. Здания старые, но между ними — новые, из стекла и бамбука.

— 2026 год, — говорит Сантьяго. — Тот же Бангкок. Город-сад, как его называют. Двадцать миллионов жителей, десять языков, семь религий. И никаких границ — только реки и каналы.

На экране — группа студентов. Сидят на ступенях древней пагоды, слушают лекцию. На них — лёгкая одежда, короткие шорты, майки. Среди них — европейцы, китайцы, индийцы, арабы. Один парень — явно потомок голландцев — чинит планшет, рядом с ним девушка во вьетнамской шляпе объясняет что-то по-кхмерски.

— Узнаёте? — усмехается Сантьяго. — Те же лекции. Только на тайском.

— А что слушают? — спрашивает Хуана.

— Про то, как их предки не стали воевать с европейцами. Как выбрали торговлю вместо войны. Как строили этот город — без стен, без крепостей, только каналы и рынки.

На экране лектор — пожилой таец в очках и льняных шортах — поднимает руку:

— Главное богатство нашей страны — не рис и не олово, — говорит он. — Главное богатство — умение договариваться. Наши предки научились этому пятьсот лет назад. Мы передаём это вам. Вы передадите своим детям. А иначе — зачем всё?

Студенты аплодируют.

Картинка тает.

Студенты сидят на холме, смотрят на мангровые заросли и далёкие рисовые поля.

— Профессор, — Летиция задумчиво вертит в руках свой лист коки. — А почему в Индокитае тоже всё получилось? Там же не было единого государства, как в Индии?

— Хороший вопрос, — Сантьяго садится на траву, жестом приглашая всех расположиться рядом. — Дело в воде.

— В воде? — удивляется Лукас.

— Да. В реках. Индокитай — это страна великих рек: Меконг, Иравади, Чао-Прайя. Они текут через несколько стран. Их нельзя разделить. Нельзя построить забор посередине реки. И люди поняли: если мы будем воевать, река перестанет кормить всех. Поэтому они научились договариваться.

— И европейцы тоже поняли?

— Не сразу. Сначала голландцы попробовали захватить порты в Джакарте. Получили отпор. Потом попробовали во Вьетнаме — французы помогали. Тоже не получилось. Местные княжества объединились и сказали: «Торгуйте — пожалуйста. Но землю не берите». И европейцы согласились.

— А почему согласились?

— Потому что торговать было выгоднее. Рис, пряности, олово — это приносило прибыль. А война — убытки. Считали они хорошо.

— В другом мире не так считали, — замечает Хуана.

— В другом мире — не так. Там победила жадность. Здесь — здравый смысл.

Солнце клонится к закату. Студенты не торопятся уходить — хорошо сидится на холме, ветер с океана приносит прохладу.

— Профессор, — Пабло поднимает руку, — а в Индокитае тоже есть история про шорты?

Сантьяго смеётся:

— Есть. И очень похожая. Когда европейцы пришли, они носили длинные штаны, камзолы, галстуки. Местные ходили в саронгах — это такая юбка, короткая, удобная. Первые годы европейцы мучились, потели, болели. А потом один голландский купец сказал: «К чёрту эти штаны!» — и надел саронг. За ним — другие. Через десять лет уже никто в длинных штанах не ходил.

— А что в Европе говорили?

— В Европе сначала смеялись. Потом приехали послы из Сиама — в саронгах, с обнажёнными ногами — и произвели фурор. При дворе Людовика XIV все захотели такие же. Так что, можно сказать, шорты пришли в Европу из Индокитая.

— Я думала, из Америки, — удивляется Летиция.

— И из Америки, и из Индокитая. Со всего света. Свобода всегда приходит оттуда, где жарко.

Все смеются.

Вечер. Они спускаются с холма, идут к электромобилям. Последние лучи солнца золотят рисовые поля, мангровые заросли темнеют внизу.

— Профессор, — Летиция останавливается, смотрит на закат. — А вы были в Индокитае?

— Был. Несколько раз. Красивая страна. И люди там особенные — спокойные, улыбчивые. Они знают, что главное — не накопить, а поделиться.

— Как Старый Валье?

— Как Старый Валье, — кивает Сантьяго. — Как все мудрые люди.

Они садятся в машины. Дорога вьётся вдоль побережья, где-то вдалеке видны огни рыбацких лодок.

— Завтра? — спрашивает Ицуку, беря мужа за руку.

— Завтра — Африка, — отвечает Сантьяго. — Там тоже есть что посмотреть.

— Африка? — переспрашивает Лукас из заднего ряда. — Там же были рабы...

— Были, — голос Сантьяго становится серьёзным. — В другом мире — были. В нашем — нет. Завтра узнаете почему.

Электромобиль набирает скорость, унося их в ночь.

Конец четырнадцатой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть пятнадцатая. Африка — колыбель без цепей

Утро. Сегодня они на западном побережье, там, где океан встречается с саванной. Пляж широкий, песок золотистый, а за ним, сразу за полосой прибрежных кустов, начинается бескрайняя равнина, поросшая жёлтой травой и редкими акациями.

Сантьяго приехал затемно, выбрал место на небольшом возвышении — старом коралловом утёсе, откуда видно и океан, и саванну. Студенты подтягиваются с первыми лучами солнца.

— Сегодня, — начинает Сантьяго, когда все собираются, — мы отправляемся в Африку. Место, которое в других мирах стало символом боли и страдания. Но в нашем мире — всё иначе.

— Африка? — Летиция садится поближе. — Там же... работорговля была?

— В другом мире — да, — кивает Сантьяго. — В нашем — нет. Первые европейцы, которые приплыли к берегам Африки, увидели не «диких туземцев», а великие цивилизации. И сделали другой выбор.

— Какой?

— Смотрите сами.

Они стоят на берегу реки. Широкой, полноводной, с медленным течением. Вдоль берега — каменные здания, причалы, склады. По воде плывут лодки и небольшие корабли. Вдали видна большая крепость из красного камня.

— 1485 год, — голос Сантьяго звучит торжественно. — Река Нигер. Город Тимбукту. Один из величайших городов мира того времени. Центр торговли, науки и культуры.

— Тимбукту? — удивляется Хуана. — Я думала, это легенда.

— В другом мире — да, легенда. В нашем — величайший город Африки. Здесь живут пятьдесят тысяч человек. Здесь университет, где преподают математику, астрономию, право, медицину. Здесь библиотеки, где хранятся сотни тысяч рукописей.

По набережной идут люди. Африканцы в ярких одеждах — хлопок, шёлк, парча. Купцы в тюрбанах — берберы, арабы. Несколько европейцев — португальцев, судя по одежде — с любопытством озираются по сторонам.

Из-за поворота показывается лодка. В лодке — европеец в простой одежде, с бородой и живыми глазами. На нём короткие штаны — уже под влиянием местного климата — и лёгкая рубаха.

— Диогу Кан, — шепчет Сантьяго. — Португальский мореплаватель. Первый европеец, который поднялся по Нигеру так далеко.

Лодка причаливает. На берегу их встречает группа людей — старик в богатом одеянии, с золотой цепью на шее, и его свита.

— Я — Манса Мухаммад, — говорит старик на арабском, который Диогу, видимо, понимает. — Правитель этого города. Зачем пришёл?

Диогу кланяется:

— Я — Диогу Кан, португалец. Хочу торговать. Хочу учиться.

— Учиться? — Манса поднимает бровь. — Чему?

— Всему. У вас говорят, здесь лучшие учёные. Я хочу узнать вашу математику, вашу медицину, вашу астрономию.

Манса смотрит на него долгим взглядом, потом улыбается:

— Первый европеец, который просит не золота, а знаний. Хорошо. Оставайся. Наши учёные покажут тебе библиотеки. А ты расскажешь нам о своих кораблях.

— Договорились, — Диогу протягивает руку.

Манса смотрит на неё, потом пожимает.

— Договорились. И запомни, португалец: если кто-то из твоих попробует захватить наших людей — мы умеем защищаться. Здесь не торгуют людьми.

— Я знаю, — серьёзно отвечает Диогу. — В моей стране тоже не торгуют людьми. Мы пришли с миром.

— Хорошо. Тогда — добро пожаловать.

Картинка меняется. Теперь они стоят на огромном рынке. Товары — золото, слоновая кость, страусовые перья, ткани, книги, керамика. Торговцы — африканцы, арабы, берберы, португальцы. Все кричат, торгуются, смеются.

— 1520 год, — говорит Сантьяго. — Португальцы уже тридцать лет торгуют с Африкой. Ни одного корабля с рабами. Потому что никто не продаёт.

— Почему? — спрашивает Лукас.

— Потому что в этом мире африканские государства слишком сильны, чтобы позволить собой торговать. Сонгайская империя, Конго, Мали, Бенин — они не дают захватывать своих людей. А европейцы поняли: торговать золотом и знаниями выгоднее, чем людьми.

На рынке — европеец лет тридцати, в местной одежде, свободно говорящий на языке хауса. Он торгуется с африканским купцом за слоновую кость.

— Сто монет, — говорит купец.

— Сто? — европеец возмущённо разводит руками. — В прошлом месяце было пятьдесят.

— В прошлом месяце ты не знал, как обрабатывать кость. Теперь знаешь. Знания стоят денег.

— Семьдесят.

— Девяносто.

— Восемьдесят, и я научу тебя делать цветное стекло.

Купец задумывается, потом кивает:

— Идёт. Но стекло должно быть хорошим.

— Лучшее в Европе, — клянётся португалец.

— В Европе, — усмехается купец. — Посмотрим, что скажут наши мастера.

Новая картинка. Здание из красного камня, с колоннами и аркадами. Внутри — люди сидят на циновках, слушают лекцию. Лектор — старый африканец в белой одежде, с седой бородой. Рядом с ним — переводчик, который шепчет что-то на ухо европейцам в первом ряду.

— 1590 год, — объявляет Сантьяго. — Университет Тимбукту. Здесь учатся не только африканцы, но и арабы, и европейцы. Главные предметы — математика, астрономия, право, медицина. И — искусство договариваться.

— Искусство договариваться? — переспрашивает Летиция.

— Да. В Африке сотни народов, десятки языков, тысячи богов. Если бы они не умели договариваться, они бы перебили друг друга ещё тысячу лет назад. Поэтому они научились. И когда пришли европейцы, африканцы просто включили их в свою систему.

На лекции — молодой португалец, который записывает что-то на дощечке. Рядом с ним — африканский студент, который показывает ему что-то в книге. Они улыбаются друг другу.

— Друзья? — шепчет Хуана.

— Друзья, — кивает Сантьяго. — Через двадцать лет этот португалец станет советником короля Конго. А этот африканец — послом в Лиссабоне. Они будут вместе строить мосты между мирами.

Картинка снова меняется. Теперь они видят порт. Большой, шумный, с десятками кораблей. Но корабли не военные — торговые. На причалах грузят золото, ткани, орехи, перец.

— 1750 год, — говорит Сантьяго. — Золотой Берег, как тогда называли Гану. Здесь нет фортов для рабов. Здесь есть фактории — торговые посты. Европейцы и африканцы работают вместе.

На причале — африканец в европейском костюме (жарко, пиджак снят, осталась жилетка) и европеец в африканской одежде (свободная рубаха, короткие штаны). Они сверяют какие-то бумаги, потом смеются, хлопают друг друга по плечам.

— А что в другом мире? — спрашивает Пабло.

— В другом мире, — голос Сантьяго становится тише, — в другом мире португальцы, голландцы, англичане, французы не нашли в Африке сильных государств. Они нашли разрозненные племена, которые враждовали между собой. И они использовали эту вражду. Покупали у одних пленных, продавали другим оружие. И так — четыреста лет.

— А потом?

— А потом — освобождение. Войны. Боль. И снова — строительство. Но им пришлось начинать с нуля. А здесь — не пришлось.

Картинка тает. Студенты снова на утёсе, смотрят на саванну.

— Профессор, — Летиция вертит в руках свой лист коки, — а почему в Африке получилось? Там же были и войны, и рабство — даже до европейцев?

— Были, — кивает Сантьяго. — Рабство существовало в Африке и до европейцев. Но оно было другим. Раб — это не вещь, это человек, который попал в плен, но сохраняет права. Его дети рождаются свободными. Он может жениться, иметь имущество, выкупиться. Европейцы принесли другое рабство — вещное, наследственное, бесконечное.

— И африканцы не приняли?

— Они сначала не поняли. А когда поняли — остановили. В Конго король Алвару I в 1526 году написал португальскому королю: «Здесь не торгуют людьми. Если вы хотите торговать — торгуйте золотом, медью, слоновой костью. Но не людьми». И португальцы послушались. Потому что золото было выгоднее.

— А в другом мире?

— В другом мире король Алвару написал такое же письмо. Но там его не послушали. И работорговля продолжалась.

— Почему?

— Потому что в другом мире европейцы были сильнее. А здесь — нет. Здесь африканцы были равными партнёрами. Не потому, что они были «хорошими», а потому, что они были сильными.

— А что теперь? — спрашивает Хуана.

— А теперь Африка — это не «третий мир», как в другой реальности. Это центр торговли, науки, культуры. Университет Тимбукту по-прежнему работает. Только теперь там учатся студенты со всего света.

Солнце поднимается выше. Становится жарко. Студенты снимают рубашки, остаются в одних шортах.

— Профессор, — Пабло подходит к Сантьяго, — а там, где я живу в Бразилии, много африканцев. Моя бабушка говорила, что её предков привезли как рабов. Это значит, в нашем мире всё-таки была работорговля?

Сантьяго смотрит на него долгим взглядом.

— В нашем мире — нет, — мягко говорит он. — Твои предки приехали в Бразилию не как рабы, а как свободные люди. В 1530 году португальский король подписал указ: все африканцы, прибывающие в Бразилию, получают свободу и землю. Их приглашали — потому что нужны были рабочие руки. И они приезжали семьями, со своими знаниями, своей культурой.

— А почему бабушка говорила про рабство?

— Потому что в других мирах — было. И она чувствует эту боль. Как все мы чувствуем боль тех, кто живёт в других реальностях.

Пабло молчит, потом кивает.

— Спасибо, профессор. Теперь я понимаю.

— Не за что.

Вечер. Они возвращаются. В машине тихо — каждый думает о своём.

— Завтра? — спрашивает Ицуку.

— Завтра — Австралия, — отвечает Сантьяго. — Там тоже есть что рассказать.

— Австралия? — оживает Лукас. — Там же аборигены?

— Аборигены, — кивает Сантьяго. — И европейцы, которые не стали их уничтожать.

— Как это было?

— Увидишь завтра. А сейчас — спать. День был тяжёлый.

Электромобиль едет по тёмной дороге. Вдалеке, над саванной, зажигаются звёзды. Где-то там, в Африке, в Тимбукту, студенты слушают такие же лекции. И может быть, тоже смотрят на звёзды.

Конец пятнадцатой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть шестнадцатая. Древняя земля

Утро. Сегодня они на южном побережье, там, где океан встречается с красной землёй. Пляж широкий, песок почти белый, а за ним — скалы, сложенные из камня цвета ржавчины, и бескрайний кустарник, уходящий к горизонту.

Сантьяго выбрал место на плоской вершине скалы, откуда видно и океан, и побережье, и далёкие синие горы. Студенты рассаживаются на тёплых камнях, щурятся от яркого солнца.

— Сегодня, — начинает Сантьяго, — мы отправляемся в самое древнее место на Земле. Австралия. Континент, на котором люди живут уже шестьдесят тысяч лет. Континент, где европейцы могли бы повторить ошибки Америки — но не повторили.

— А почему? — спрашивает Летиция.

— Потому что к тому времени, когда англичане приплыли в Австралию, они уже научились кое-чему в других местах. Но обо всём по порядку.

— Закрывайте глаза.

Они стоят на берегу. Но это не тот берег, где они были минуту назад. Это другая Австралия — нетронутая, дикая. Лес подходит почти к самой воде, в волнах плещутся дельфины, на скалах сидят огромные ящеры, греются на солнце.

На песке — группа людей. Смуглые, стройные, с длинными чёрными волосами. На них почти нет одежды — только набедренные повязки. Некоторые разрисованы белой глиной. Дети бегают по воде, женщины собирают ракушки, мужчины с копьями смотрят на океан.

— Тысячи лет до нашей эры, — голос Сантьяго звучит тихо, почтительно. — Аборигены Австралии. Самые древние люди на Земле. Их культура не менялась десятки тысяч лет — потому что она была идеально приспособлена к этой земле.

— А они знали, что придут другие? — шепчет Летиция.

— Шаманы знали. Предсказывали. Но не боялись. Сказали: «Придут люди с другой стороны воды. Некоторые будут добрыми. Некоторых придётся прогнать».

Картинка меняется. Теперь на том же берегу стоит корабль. Английский, судя по флагу. Год, судя по одежде моряков — конец восемнадцатого века.

На берегу — встреча. Аборигены стоят с копьями, но не поднятыми. Англичане — с ружьями, но стволы опущены. Между ними — человек в мундире, без шляпы, с усталым, но открытым лицом.

— 1788 год, — объявляет Сантьяго. — Капитан Артур Филлип, первая флотилия. Он привёз сюда не только солдат и каторжников, но и приказ: «Не трогать местных. Договориться. Построить колонию, но не завоёвывать».

— Почему такой приказ? — удивляется Лукас.

— Потому что к тому времени англичане уже видели, что случилось в Америке, когда испанцы начали войну. И видели, что случилось в Индии, когда они попробовали воевать. И сделали выводы.

На берегу Филлип делает шаг вперёд, протягивает руку. Старейшина аборигенов — мужчина с седой бородой, в шрамах на груди — смотрит на него долгим взглядом.

— Мы пришли с миром, — говорит Филлип через переводчика — молодого матроса, который выучил местный язык за время плавания. — Мы не хотим вашей земли. Нам нужно немного места для лагеря.

Старейшина молчит. Потом говорит:

— Земля не наша. Земля сама по себе. Мы на ней живём. Вы тоже можете жить. Но не берите больше, чем нужно.

— Не возьмём, — обещает Филлип.

— И не трогайте священные места.

— Не тронем.

— И не убивайте животных, которых мы не едим.

— Не будем.

Старейшина кивает. Протягивает руку. Филлип пожимает.

— Договорились, — говорит старейшина. — Теперь вы — часть этой земли. Не забывайте.

Картинка снова меняется. Теперь они стоят в маленьком городке. Дома из камня и дерева, улицы широкие. По улицам ходят люди — европейцы в лёгкой одежде, аборигены в европейской одежде (но многие босиком), дети вперемешку играют в мяч.

— 1830 год, — говорит Сантьяго. — Сидней. Уже не лагерь, а город. Англичане и аборигены живут рядом. Не всегда мирно, но без больших войн.

— А конфликты были? — спрашивает Хуана.

— Были. Несколько стычек на границах поселений. Англичане иногда заходили на священные земли, аборигены угоняли скот. Но каждый раз садились и договаривались. Создали совет, где заседали и белые, и чёрные.

На площади перед зданием совета — толпа. Европейцы и аборигены, мужчины и женщины. На трибуне — человек в костюме и старейшина в накидке из опоссума.

— Сегодня, — говорит человек, — мы принимаем закон: ни один участок земли не может быть продан без согласия совета. И в совете половина мест — для аборигенов.

Толпа аплодирует. Старейшина поднимает руку, и все замолкают.

— Это хорошо, — говорит он. — Но нужно ещё. Нужно, чтобы наши дети учились в ваших школах. А ваши дети учились у наших стариков. Иначе вы не поймёте эту землю.

— Согласны, — отвечает человек.

— И чтобы врачи ваши и наши вместе лечили. Ваши лекарства сильные, наши — тоже. Вместе — сильнее.

— Согласны.

— И чтобы язык наш учили. Без языка — не понять землю.

— Будем учить, — кивает человек. — Уже учим.

Новая картинка. Город. Большой, современный, но не похожий на европейские города. Здания вписаны в ландшафт, крыши зелёные, повсюду парки. По улицам ходят люди в лёгкой одежде — шорты, майки, сандалии. Много аборигенов, много европейцев, много метисов.

— 2026 год, — объявляет Сантьяго. — Сидней. Город, где нет небоскрёбов выше шести этажей — чтобы не заслонять небо. Где каждый новый дом обсуждается с советом старейшин. Где в школах учат не только английскому, но и языкам аборигенов.

На экране — школа. Дети сидят в кругу на траве. Учитель — молодой абориген — показывает рисунки на коре.

— Это наше созвездие, — говорит он на смеси английского и местного языка. — Видите? Это не медведица, это эму. Наши предки смотрели на это небо десятки тысяч лет. И вы теперь смотрите.

Среди детей — и смуглые, и светлые. Они слушают внимательно, задают вопросы. Один мальчик — рыжий, веснушчатый — поднимает руку:

— А можно я нарисую эму на своём планшете?

— Можно, — улыбается учитель. — Но сначала нарисуй палкой на песке. Так делали наши предки.

Мальчик выходит в круг, рисует на песке птицу. Получается криво, но все хлопают.

Картинка тает. Студенты снова на скале, смотрят на океан.

— Профессор, — Летиция задумчиво смотрит на горизонт, — а почему в Австралии получилось? Там же были и конфликты, и непонимание?

— Потому что у Австралии было три преимущества, — Сантьяго поднимает три пальца. — Первое: время. Англичане пришли сюда уже после того, как научились договариваться в Америке и Индии. У них был опыт.

— Второе: люди. Филлип был не солдатом, он был учёным. Он привёз с собой ботаников, геологов, лингвистов. Он хотел не завоевать, а изучить.

— А третье?

— Третье: аборигены. У них не было вождей, царей, армий. У них был совет старейшин и тысячи лет практики в искусстве договариваться. Когда пришли англичане, они просто включили их в свою систему.

— А в другом мире? — спрашивает Хуана.

— В другом мире, — голос Сантьяго становится тише, — в другом мире пришли не учёные, а солдаты. И не было совета старейшин — были разрозненные племена, ослабленные болезнями. И англичане не договаривались — они захватывали. И аборигенов становилось всё меньше. И их культура почти исчезла.

— Почти?

— В другом мире — почти. Сейчас там пытаются восстановить. Но это трудно. Очень трудно.

Солнце клонится к закату. Студенты сидят на скале, смотрят, как океан меняет цвет — с синего на золотой, с золотого на розовый.

— Профессор, — Пабло подходит к краю скалы, смотрит вниз на волны, — а вы верите, что когда-нибудь все миры станут такими, как наш?

— Верю, — отвечает Сантьяго. — Потому что я видел, как меняется мир. Тот, другой. Они слушают наши лекции. Они учатся. Может быть, через сто лет у них тоже будут свои лекции. Свои студенты в шортах. Свои разговоры у костра.

— А через пятьсот лет?

— А через пятьсот лет, может быть, они получат письмо от своих предков. Которое мы им помогли написать.

Летиция подходит к Сантьяго, протягивает ему свой засушенный лист.

— Профессор, а можно я этот лист передам им? Тем, в другом мире? Пусть знают, что их тоже кто-то помнит.

Сантьяго берёт лист, смотрит на него.

— Обязательно передадим, — говорит он. — В следующий раз, когда будем посылать сигнал. Пусть знают, что они не одни.

Летиция улыбается, забирает лист, прячет обратно в карман шорт.

Вечер. Они спускаются со скалы, идут к электромобилям. Солнце садится в океан, окрашивая небо в огненные цвета.

— Завтра? — спрашивает Ицуку.

— Завтра — Тихий океан, — отвечает Сантьяго. — Острова. Там тоже есть что рассказать.

— Острова? — оживает Лукас. — Гавайи? Таити?

— И Гавайи, и Таити, и Фиджи, и многие другие. Место, где европейцы могли бы принести болезни и смерть — а принесли мир и знания.

— Как?

— Увидишь завтра. А сейчас — домой.

Электромобиль едет по прибрежной дороге. Вдалеке, над океаном, зажигаются первые звёзды. Где-то там, в Австралии, в Сиднее, студенты слушают такие же лекции. И где-то в другом мире — тоже слушают. И надеются.

Конец шестнадцатой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть семнадцатая. Тихий океан — море мира

Утро. Сегодня они на острове — маленьком, зелёном, затерянном в бескрайнем океане. Добрались сюда на лодке — два часа ходу от большого острова, где оставили электромобили. Место выбрал Старый Валье, который неожиданно увязался с ними.

— Здесь хорошо, — сказал он, оглядываясь. — Похоже на мои горы, только воды много.

Студенты рассаживаются на белом песке, под сенью пальм. Вода вокруг такая прозрачная, что видно дно — кораллы, рыбы, морские звёзды. Вдали, на горизонте, видны другие острова — зелёные точки в синеве.

— Сегодня, — начинает Сантьяго, — мы отправляемся в самое мирное место на Земле. Океания. Тысячи островов, разбросанных по величайшему океану мира. Место, где люди научились жить в согласии с морем задолго до того, как европейцы вышли в океан.

— А европейцы туда пришли? — спрашивает Летиция.

— Пришли. И в других мирах принесли с собой болезни, войны и рабство. Но в нашем мире — всё иначе. Хотите посмотреть?

— Да!

Они стоят на берегу огромного острова. Горы, покрытые лесом, вздымаются в небо. В долине — деревня, сотни домов, каменные платформы, резные столбы. По берегу бегут дети, женщины плетут сети, мужчины вытаскивают на песок огромную лодку — долблёную, с балансиром, с парусом из циновок.

— 1643 год, — голос Сантьяго звучит торжественно. — Новая Зеландия. Острова, которые маори называют Аотеароа — «Длинное Белое Облако». Сюда только что пришли первые европейцы — голландцы. Но не завоевывать — они ищут путь в неизведанное.

На берегу — группа людей в европейской одежде. Впереди — капитан, с бородой, в широкополой шляпе. Он смотрит на приближающихся маори — воинов с татуированными лицами, с копьями, но без угрозы.

— Абель Тасман, — шепчет Сантьяго. — Голландский мореплаватель. Он обогнул Австралию, открыл Тасманию, доплыл до Новой Зеландии. И здесь случилось то, что изменило всё.

Между голландцами и маори происходит обмен. Не сразу, не легко — сначала непонимание, жесты, попытка объясниться. Но через несколько часов они уже сидят на песке, показывают друг другу карты, инструменты, украшения.

Тасман протягивает вождю маори нож — стальной, блестящий. Вождь вертит его, пробует лезвие, кивает. Потом достаёт из-за пояса нефритовую пластину — зелёную, прозрачную, с резьбой — и протягивает Тасману.

— Обмен, — говорит Сантьяго. — Первый обмен между Европой и Океанией. Не за золото, не за земли. За уважение.

— А что дальше? — спрашивает Летиция.

— А дальше Тасман уплыл. Но оставил карты и обещание вернуться. Вернулся он через десять лет — уже не один, с ботаниками и лингвистами. И начался обмен, который длится до сих пор.

Картинка меняется. Теперь они стоят в деревне, но другой — на берегу лагуны, с хижинами на сваях, с каменными платформами для церемоний. В центре — огромное каноэ, выдолбленное из целого дерева, с резным носом и кормой.

— 1769 год, — говорит Сантьяго. — Таити. Сюда приплыл капитан Кук. Но не с пушками — с учёными.

На берегу — встреча. Таитяне в ярких накидках, с цветами в волосах. Европейцы в лёгких мундирах, без шляп. Кук и вождь сидят на циновках, пьют каву — местный напиток.

— Ты первый европеец, который не стреляет, — говорит вождь через переводчика — таитянина, выучившего английский за месяц.

— Мы не стреляем, — отвечает Кук. — Мы изучаем. Ваши моряки — лучшие в мире. Вы пересекаете океан на лодках, когда наши корабли боятся выходить из гавани. Научите нас.

— Научим, — кивает вождь. — А вы научите нас делать железные топоры.

— Научим.

— И лечить лихорадку. У нас от европейских болезней умирают люди.

— Я привёз врача. Он будет лечить. И мы будем учить ваших знахарей.

Вождь протягивает руку. Кук пожимает.

— Договорились, — говорит вождь. — Теперь вы — часть океана. Не забывайте.

Новая картинка. Гавайи. Огромные волны разбиваются о берег. На песке — серфингисты. Но не современные — древние. На досках из дерева, с балансиром. Среди них — европеец, смуглый от солнца, с длинными волосами, в набедренной повязке.

— 1778 год, — объявляет Сантьяго. — Капитан Кук снова здесь. Но он уже не капитан — он советник короля Камеамеа. Он женился на гавайянке, у него дети, он строит корабли для объединения островов.

— Кук остался? — удивляется Лукас.

— Остался. Потому что понял: здесь можно жить, а не завоёвывать. Гавайи — не колония, а союзник. Король Камеамеа объединил острова с помощью европейского оружия — но не для войны, а для мира. Чтобы пираты не грабили.

На берегу — церемония. Король Камеамеа в плаще из перьев, с жезлом в руке. Рядом с ним — Кук, в гавайской одежде, с цветами на шее. Они открывают новое здание — школу. На табличке надпись на гавайском и английском: «Дом знаний для всех».

— А что в других местах? — спрашивает Хуана. — На Фиджи? На Соломоновых островах?

— Везде по-разному, — отвечает Сантьяго. — Но везде европейцы поняли: здесь нельзя воевать. Островитяне — лучшие мореходы в мире. Их флоты больше, их воины храбрее. И если начать войну, то не победит никто.

Картинка снова меняется. Теперь они стоят в городе. Но город не похож на европейский — дома из дерева и камня, с широкими верандами, с цветущими садами. По улицам ходят люди — полинезийцы, европейцы, китайцы, японцы. Все в лёгкой одежде — шорты, майки, сандалии.

— 2026 год, — говорит Сантьяго. — Гонолулу. Столица Гавайев — независимого королевства, союзника США и Японии. Здесь нет военных баз — есть университеты, где изучают океан. Здесь нет ракет — есть корабли, которые плавают на солнечных батареях.

На экране — порт. Сотни кораблей — от древних каноэ до современных катамаранов. На причале — группа студентов, европейцев и полинезийцев, слушают лекцию. Лектор — старый гаваец в шортах и рубашке — показывает на океан.

— Наши предки пересекли этот океан без карт, без компасов, — говорит он. — Они смотрели на звёзды, на волны, на птиц. Они знали, что земля есть там, где другие видели только воду. И они передали это знание нам. А мы передадим вам.

— А Новая Зеландия? — спрашивает Летиция.

На экране появляются новые кадры. Горы, озёра, фьорды. Город — Веллингтон — с деревянными домами, с садами на крышах.

— Аотеароа, — говорит Сантьяго. — Новая Зеландия. Страна, где маори и европейцы подписали договор в 1840 году — и до сих пор его соблюдают. Где в парламенте зарезервированы места для маори. Где язык маори — государственный, наравне с английским.

На экране — парламент. Заседание. Депутаты — и европейцы, и маори — обсуждают закон об охране китов. Говорят на двух языках, переводчики помогают. Когда кто-то из маори произносит речь на своём языке, все слушают внимательно, даже те, кто не понимает.

— Уважение, — комментирует Сантьяго. — Всё построено на уважении. Не на силе — на уважении.

Картинка тает. Студенты снова на маленьком острове, смотрят на бескрайний океан.

— Профессор, — Летиция подходит к воде, смотрит на рыбок, — а почему в Океании всё получилось? Там же острова маленькие, защищаться трудно.

— Потому что океан, — отвечает Сантьяго. — Он соединяет, а не разделяет. Островитяне знали: если они не будут договариваться, они погибнут. И когда пришли европейцы, они просто сказали: «Добро пожаловать в наш разговор».

— А в другом мире?

— В другом мире европейцы пришли с болезнями, которых у островитян не было иммунитета. И умерло девяносто процентов людей. А потом пришли миссионеры, которые запрещали местные танцы и песни. А потом — военные базы, туризм, потеря культуры.

— А сейчас?

— Сейчас в другом мире пытаются вернуть. Учат языки, восстанавливают традиции. Но это трудно — когда ты потерял связь с предками, её трудно вернуть.

Старый Валье, до сих пор молчавший, поднимает голову:

— Не трудно, — говорит он. — Трудно только начать. А потом — как картошка. Посадил, поливаешь, а она сама растёт. Культура тоже. Главное — не забыть поливать.

Студенты улыбаются. Старый Валье всегда находит правильные слова.

Солнце клонится к закату. Пора возвращаться — лодка ждёт. Но никто не торопится.

— Профессор, — Хуана смотрит на закат, — а вы верите, что когда-нибудь весь мир станет таким, как Океания? Где все разговаривают, а не воюют?

— Верю, — отвечает Сантьяго. — Потому что океан большой, а острова маленькие. И если мы не научимся договариваться, мы утонем.

— В океане?

— В ненависти, — он улыбается. — Но мы не утонем. Потому что у нас есть лодки. И паруса. И умение смотреть на звёзды.

Они садятся в лодку. Лодка скользит по прозрачной воде, оставляя за собой зелёный след. Вдали, на острове, который они покинули, зажигаются огни — рыбаки выходят в море.

— Завтра? — спрашивает Ицуку.

— Завтра — Арктика, — отвечает Сантьяго. — Там тоже есть что рассказать.

— Арктика? — удивляется Лукас. — Там же холодно!

— Холодно, — смеётся Сантьяго. — Но люди там живут уже тысячи лет. И у них тоже есть свои истории. И свои шорты.

— Шорты в Арктике?

— Меховые, — подмигивает Сантьяго. — Завтра увидите.

Лодка идёт к берегу. Над океаном зажигаются звёзды — те самые, по которым полинезийцы находили путь тысячи лет назад. И сегодня они показывают дорогу домой.

Конец семнадцатой части. Продолжение следует.

Эпоха Встречи

Роман в лекциях

Часть восемнадцатая. Филиппины — перекрёсток морей

Утро. Сегодня они на берегу океана, но не такого, как в прошлые разы. Вода здесь бирюзовая, почти прозрачная, а за полосой пляжа начинаются крутые зелёные холмы, покрытые густым лесом. Вдалеке, на горизонте, видны очертания других островов — маленьких, вулканических, с белыми шапками облаков.

Сантьяго сидит на большом плоском камне, смотрит на воду. Рядом — Старый Валье, который снова увязался с ними.

— Филиппины, — говорит Сантьяго, когда студенты собираются. — Семь тысяч островов, перекрёсток всех ветров, место, где встречаются Азия и Тихий океан. Здесь могла бы повториться трагедия Америки — но не повторилась.

— А почему? — спрашивает Летиция.

— Потому что к тому времени, когда испанцы пришли на Филиппины, они уже научились кое-чему в Мексике и Перу. Но главное — потому что филиппинцы встретили их не как завоевателей, а как гостей. Хотите посмотреть?

— Да!

Они стоят на берегу бухты. Корабли — испанские галеоны — покачиваются на рейде. На берегу — деревня, дома на сваях, лодки-балангаи с резными носами. В воздухе — запах цветов, специй и моря.

— 1565 год, — голос Сантьяго звучит торжественно. — Бухта Себу. Сюда приплыл Мигель Лопес де Легаспи — не конкистадор, а дипломат. У него был приказ от короля Филиппа II: договориться, а не завоевать.

На берегу — встреча. Испанцы в лёгких камзолах, без доспехов (жара не та). Филиппинцы — в набедренных повязках и куртках из бананового волокна, с золотыми украшениями на шее и руках. Вождь — раджа Сикатуна — сидит на резном троне, под балдахином из перьев.

Легаспи подходит, кланяется. Не низко, но с уважением.

— Я — Мигель Лопес де Легаспи, — говорит он через переводчика — малайца, который знает и испанский, и местный язык. — Я приплыл от короля Испании. Мы хотим торговать.

Раджа Сикатуна смотрит на него долгим взглядом.

— Торговать — хорошо, — отвечает он. — А крестить?

Легаспи задумывается:

— Священники, которые плывут со мной, хотят крестить. Но я не заставляю. Вера — личное дело.

— В Мексике заставляли, — говорит раджа.

— В Мексике были ошибки. Мы учимся. Теперь не заставляем.

Раджа кивает:

— Хорошо. Тогда так: вы даёте нам сталь и пушки. Мы даём вам пряности и жемчуг. Священники могут крестить тех, кто сам захочет. Но не трогают тех, кто не хочет.

— Согласен, — Легаспи протягивает руку.

Раджа смотрит на неё, потом медленно пожимает.

— Договорились, — говорит он. — Теперь вы — часть нашей семьи.

Картинка меняется. Теперь они стоят в городе. Странном городе — церкви из камня соседствуют с домами на сваях, испанские балконы — с резными деревянными ставнями. По улицам ходят люди — филиппинцы в европейской одежде (но босиком), испанцы в местной одежде (короткие штаны, лёгкие рубахи), китайцы в шёлковых халатах.

— 1600 год, — объявляет Сантьяго. — Манила. Город, который испанцы называют «Жемчужиной Востока». Здесь уже нет завоевателей и завоёванных — есть торговцы, моряки, ремесленники. Все равны перед законом.

На площади перед собором — толпа. Испанский губернатор и местный раджа сидят рядом, открывают новый рынок. Надпись над входом на трёх языках: испанском, тагальском, китайском.

— Здесь, — говорит губернатор, — каждый может продавать и покупать. Нет налогов для испанцев и филиппинцев — налог один для всех. Нет рабства — есть свободный труд.

Толпа аплодирует. Раджа встаёт, поднимает руку:

— И ещё: здесь будут учить детей. Испанской грамоте, нашей грамоте, китайской. Чтобы наши дети знали больше, чем мы. Чтобы торговали лучше, чем мы.

— Учить будут? — спрашивает Летиция у Сантьяго.

— Будут, — кивает он. — Первая школа открылась в Маниле в 1590 году. Через сто лет там учились уже три тысячи детей — испанцев, филиппинцев, китайцев, метисов. И учили их не только читать и писать — но и уважать друг друга.

Новая картинка. Деревня в горах. Дома из бамбука, рисовые террасы, спускающиеся в долину. В центре — группа людей. Испанский священник в лёгкой сутане (короткой, по местной моде) сидит на циновке, рядом с ним — местный шаман в накидке из перьев. Они держат в руках одну книгу.

— 1680 год, — говорит Сантьяго. — Горные провинции Лусона. Здесь испанцы не стали запрещать местные верования — они нашли в них общее с христианством.

— Как? — удивляется Хуана.

— А вы посмотрите.

Шаман показывает на рисунок в книге — крест.

— Твой бог умер на дереве, — говорит он. — Наши боги тоже умирают. Но они воскресают — в рисе, в дожде, в детях. Может быть, это один и тот же бог, просто на разных языках?

Священник задумывается. Потом говорит:

— Может быть. Мои учителя в Испании сказали бы, что это ересь. Но они никогда не видели ваших рисовых террас. И не пробовали вашего вина из кокоса.

— Попробуй, — шаман протягивает ему чашку. — Хорошее вино помогает думать.

Священник пьёт, морщится, потом улыбается:

— Хорошее. Но крепкое.

— Как жизнь, — смеётся шаман. — Ты будешь учить нас своей вере, я буду учить тебя своей. А там посмотрим, кто кого обратит.

— Идёт, — кивает священник.

Они ударяют по рукам.

Картинка снова меняется. Теперь они стоят в порту. Большом, шумном, с сотнями кораблей. Но корабли разные — испанские галеоны, китайские джонки, арабские доу, филиппинские балангаи. На причалах грузят и разгружают товары — шёлк, фарфор, пряности, золото, жемчуг.

— 1750 год, — объявляет Сантьяго. — Манила. Крупнейший порт Азии. Сюда приходят корабли из Китая, Японии, Индии, Аравии, Европы. Здесь говорят на двадцати языках. И нет войн уже сто лет.

На причале — группа людей. Испанец в филиппинской одежде, филиппинец в испанской, китаец в чём-то среднем. Они сверяют бумаги, смеются, хлопают друг друга по плечам.

— А что в другом мире? — спрашивает Пабло.

— В другом мире, — голос Сантьяго становится тише, — в другом мире испанцы пришли на Филиппины с мечом и крестом. Они заставили всех креститься, запретили местные языки, сожгли древние письмена. А потом пришли американцы, потом японцы, потом снова американцы. И филиппинцы четыреста лет воевали за свободу.

— А сейчас?

— Сейчас в другом мире они свободны. Но война оставила шрамы. И культуру пришлось восстанавливать по кусочкам.

Старый Валье качает головой:

— Как картошка, — говорит он. — Если вырвать с корнем, новую вырастить трудно. Но можно. Главное — не забывать поливать.

Студенты улыбаются.

Картинка тает. Студенты снова на берегу бирюзовой бухты, смотрят на океан.

— Профессор, — Летиция подходит к воде, — а почему на Филиппинах получилось? Там же были и войны, и восстания?

— Были, — кивает Сантьяго. — Несколько восстаний в первые годы. Испанцы пытались ввести свои порядки, филиппинцы сопротивлялись. Но потом сели за стол переговоров.

— И что решили?

— Решили, что Филиппины — не колония, а союзник. Что законы принимаются советом, где половина мест — у филиппинцев. Что налоги платят все одинаково. Что языки не запрещают — все равны. И что дети учатся уважать друг друга.

— А сейчас?

— А сейчас Филиппины — это страна, где говорят на ста семидесяти языках. Где в школах учат на тагальском, испанском, английском, китайском. Где каждый год проходит фестиваль, на котором все надевают национальную одежду — и испанские костюмы, и филиппинские баронг, и китайские шёлковые халаты.

— И шорты? — улыбается Лукас.

— И шорты, — смеётся Сантьяго. — Под всем этим.

Солнце клонится к закату. Пора возвращаться — лодка ждёт. Но никто не торопится.

— Профессор, — Хуана смотрит на горизонт, — а что вы скажете про Борнео? Про Сулавеси? Про Молуккские острова? Их же тоже завоевывали?

— В нашем мире — нет, — отвечает Сантьяго. — В нашем мире португальцы и голландцы пришли на Молуккские острова за пряностями. Но они не стали завоёвывать — они договорились с местными султанатами. Гвоздика, мускатный орех, перец — всё это покупалось, а не отнималось.

— А почему?

— Потому что султанаты были сильными. И потому что пряности были слишком дорогими, чтобы рисковать войной. И потому что к тому времени европейцы уже поняли: война — это убыток. Торговля — прибыль.

— Просто, — говорит Летиция.

— Очень просто, — соглашается Сантьяго. — Вся мудрость мира укладывается в простые слова. Но им трудно следовать.

Они садятся в лодку. Лодка скользит по бирюзовой воде, оставляя за собой зелёный след. Вдали, на острове, который они покинули, зажигаются огни — рыбаки выходят в море.

— Завтра? — спрашивает Ицуку.

— Завтра — Борнео, — отвечает Сантьяго. — Самый большой остров в мире. Там тоже есть что рассказать.

— Борнео? — оживает Лукас. — Там же джунгли и орангутаны?

— И джунгли, и орангутаны, и даяки — горные племена, которые никогда не подчинялись ни европейцам, ни султанам. И которые научили всех, как жить в согласии с лесом.

— А они в шортах ходят?

— В шортах из древесной коры, — смеётся Сантьяго. — Самых экологичных в мире.

Лодка идёт к берегу. Над океаном зажигаются звёзды — те самые, по которым филиппинские моряки находили путь между семью тысячами островов. И сегодня они показывают дорогу домой.

Конец восемнадцатой части. Продолжение следует.