В следственном деле № 18747, рассекреченном лишь в 1991 году, между протоколами допросов и справками лежит мятый лист бумаги, исписанный торопливым почерком.
Это текст листовки, призывающей сбросить «фашистского диктатора Сталина». Внизу подпись: «Московский комитет Антифашистской рабочей партии». Партии, которой никогда не существовало.
А одним из авторов этой бумаги был тридцатилетний профессор физики, которому через двадцать четыре года вручат Нобелевскую премию.
Льва Ландау принято было считать «невинной жертвой репрессий», пострадавшей по доносу. Племянница физика Майя Бессараб даже назвала в книге фамилию «предателя», после чего Бауманский районный суд обязал её опубликовать опровержение.
Действительность оказалась куда драматичнее любого доноса, и когда в марте 1991 года «Известия ЦК КПСС» опубликовали подлинные документы по делу Ландау, стало ясно, что физик сидел не «ни за что».
Чтобы понять, как профессор, занимавшийся квантовой теорией и магнетизмом, дошёл до антисталинских листовок, надо вернуться в Харьков середины тридцатых, ведь в ту пору Украинский физико-технический институт (УФТИ) был одним из лучших физических центров Европы (и это, поверьте, без малейшего преувеличения). Сюда приезжали учёные из Берлина, Кембриджа и Копенгагена, здесь провели вторую в мире реакцию расщепления ядра лития и построили первую в стране криогенную лабораторию.
Ландау заведовал теоретическим отделом с 1932 года, на двери его кабинета висела табличка: «Осторожно! Кусается!» Коллеги побаивались его язвительности, а он побаивался только своего учителя Нильса Бора.
Так жила советская физика, пока не грянул тридцать седьмой.
Летом и осенью 1937 года по делу УФТИ арестовали одиннадцать сотрудников института, пятерых приговорили к высшей мере. Среди приговорённых были ближайшие коллеги Ландау: Лев Шубников, экспериментатор нобелевского уровня, Лев Розенкевич, соавтор сборника задач по теоретической физике, и кристаллофизик Вадим Горский.
Приговоры привели в исполнение 8–10 ноября 1937 года, предварительно выбив «признания» во вредительстве и шпионаже.
Самого Ландау к тому времени в Харькове уже не было. В феврале тридцать седьмого, когда петля вокруг УФТИ начала затягиваться, Капица позвал его к себе в Москву, в новенький Институт физических проблем.
Ландау перебрался, и харьковские приговоры прошли без него, хотя тогда ни он, ни Капица этого ещё не понимали.
В столице Ландау с головой ушёл в загадку сверхтекучести жидкого гелия (Капица только что обнаружил это явление экспериментально, а объяснить его не мог никто на свете), на его семинары приезжали теоретики из Ленинграда и Казани, а коллега Фейнберг вспоминал, что Ландау по-прежнему «непочтительно дразнил» седовласых академиков, если ловил их на ошибке.
Но за ершистым гением копилась злоба. Ещё в тридцатом году его отца, бакинского инженера-нефтяника Давида Ландау, отправили на десять лет за «вредительство», коллег в Харькове уже не было в живых, а январский пленум ЦК 1938 года призвал к ещё большему «повышению бдительности», что на языке эпохи означало новую волну арестов.
Тут-то и появился Моисей Корец. Этого человека Ландау знал ещё по Харькову, молодого физика с горячей головой и убеждениями, которые в тридцать восьмом году стоили жизни.
Корец явился с идеей, от которой у любого здравомыслящего человека волосы встали бы дыбом, а именно написать и распространить листовку против Сталина. Ландау поначалу отмахнулся, но Корец давил, и в середине апреля они вдвоём сели за текст.
А теперь, читатель, попробуйте на секунду перенестись в ту комнату.
Апрель тридцать восьмого, Москва, где каждую ночь «воронки» увозят людей в неизвестность, а двое физиков склонились над листком и пишут:
«Сталинская клика совершила фашистский переворот», «Сталин сравнился с Гитлером и Муссолини», «Пролетариат нашей страны сумеет сбросить фашистского диктатора и его клику».
Они планировали отпечатать текст на любительском гектографе, разослать по адресам из толстенного справочника «Вся Москва», а остаток раздать первого мая на демонстрации руками студентов из Института философии, литературы и истории. Подписать предполагалось от имени «Антифашистской рабочей партии», которой, само собой, в природе не существовало.
До Первомая Ландау не дожил на воле пять дней. Двадцать восьмого апреля 1938 года в дверь постучали. Бессараб описывает:
Ноги у Ландау подкосились, он не смог сам переступить порог, и два чекиста вынесли его на руках. Корец и Румер были арестованы накануне.
Признаться, меня поразило не то, что Ландау сочинил листовку (в конце концов, он пережил гибель друзей и арест отца), а то, что произошло дальше.
Три месяца в Бутырской тюрьме он отрицал всё, а 3 августа следователь положил перед ним листок, исписанный знакомым почерком Кореца.
— Вам предъявляется документ, - следователь пододвинул листок. - Листовка за подписью «Московский комитет антифашистской рабочей партии». Узнаёте почерк?
Ландау посмотрел на бумагу и промолчал. Следователь ждал.
— Узнаю, - сказал Ландау после паузы. - Это рука Кореца.
— Корец утверждает, что вы соавтор этого документа. Что скажете?
Ландау потёр лоб. Три месяца отпираться, а тут кладут перед носом твой же текст, написанный знакомым почерком.
— Дальше отрицать бессмысленно, - проговорил он. - Я отрицал, потому что был уверен, что вы этой бумаги не видели.
Вот тут-то всё и посыпалось. Ландау сел писать собственноручные показания, и написал столько, что хватило бы на целый роман.
«Антисоветская группа» и «вредительство», да ещё вербовка профессора Румера. Но самое скверное было впереди.
Из протокола следует, что Ландау произнёс имена Капицы и академика Семёнова, назвав обоих людьми, на которых он «рассчитывал как на антисоветский актив».
Секунду спустя, видимо осознав, что натворил, он вписал оговорку, мол, на откровенность с ними не решался, потому что «отношения зависимости от Капицы не позволяли рисковать». Формулировка, согласитесь, удивительная для протокола допроса.
А Капица действовал с первого дня. В тот же день, 28 апреля, он отправил письмо Сталину, написанное в своей обычной манере (так, говорят, Сталину писал только Черчилль во время войны):
«Характер Ландау, попросту говоря, скверный. Он задира и забияка, любит искать у других ошибки и, когда находит их, в особенности у важных старцев, вроде наших академиков, то начинает непочтительно дразнить».
Вот и подумайте: академик пишет вождю, что арестованный профессор, конечно, хам, но при этом «вместе с Фоком самый крупный физик-теоретик у нас в Союзе».
Ответа не последовало.
Прошёл год, сменился нарком: Ежова убрали, Берия пришёл с установкой на «наведение порядка» (что означало, помимо прочего, пересмотр некоторых дел).
Один из следователей по делу Ландау, Масленников, сам угодил в камеру (такие времена, что сегодня ведёшь допрос, а завтра сидишь по ту сторону стола).
Из далёкого Копенгагена до Кремля дошло письмо Нильса Бора, написанное очень осторожно, старый датчанин сообщал, что не в состоянии поверить, будто его ученик мог совершить что-либо преступное.
Капица, почуяв перемену ветра, ударил с другого фланга, написав Молотову:
«Ландау дохлого здоровья, и если его зря заморят, то это будет очень стыдно для нас, советских людей», и добавил, что ему для работы над сверхтекучестью нужна голова теоретика, хотя бы и в Бутырках. (Капица просил «шарашку»; получил полное освобождение, чего сам не ожидал.)
Через несколько дней после письма Молотову Капицу вызвали в час ночи на Лубянку. Там его ждали двое замнаркомов, Меркулов и Кобулов, люди с большими погонами. Перед Капицей положили толстый том следственного дела.
— Это опаснейший человек, шпион, который во всём сознался, - сказал один из замов. - Вот почитайте.
Капица покачал головой.
— Читать не стану, - ответил он.
Разговор затянулся до рассвета. Капица потом рассказывал:
«Оба обладали большими организаторскими талантами, но были совершенно беспринципны. Во время разговора они часто смеялись».
Я полагаю, что смеялись не от весёлости, потому что вопрос с Ландау был, скорее всего, решён где-то наверху ещё до этой ночной беседы, а Меркулов с Кобуловым просто отрабатывали процедуру.
Под утро один из них подвёл черту:
«Хорошо, Капица, раз уж вы настаиваете, пишите поручительство. Но учтите, в случае чего отвечать будете вы».
Капица не моргнул и взялся за перо. Суть поручительства сводилась к тому, что он лично гарантирует, что Ландау не будет заниматься контрреволюцией, а если вдруг что заметит, «немедленно сообщит органам НКВД».
Вот и судите сами, читатель. Ландау на допросе записал Капицу в «антисоветский актив», а Капица, зная это (ему ведь предлагали прочесть дело), ставит свою подпись и берёт этого человека на поруки.
Доносить он, понятное дело, не собирался ни секунды.
Через два дня, двадцать восьмого апреля тридцать девятого, Ландау вывели из Бутырки. Ровно год, день в день. Китайгородский, примчавшийся его встречать, описал увиденное коротко: «Дау не мог передвигаться самостоятельно, цвет лица был иссиня-бледный. Но Дау улыбнулся, поздоровался и сразу похвалился: "А я научился в уме считать тензоры"».
Физик, который еле стоит на ногах, хвастается, что научился в голове прокручивать тензорный анализ, потому что бумаги и карандаша ему не давали. Позже он говорил проще:
«Год я провёл в тюрьме, и было ясно, что даже ещё на полгода меня не хватит: я просто умирал».
А что же Корец и Румер, соавторы по листовке?
Корец получил десять лет лагерей и пять поражения в правах, сидел в Печорлаге, а в 1942 году получил новый срок за «сомнения в силе советского строя». Он отбыл оба срока полностью и до 1958 года находился в ссылке в Инте. Румера осудили на десять лет и отправили в «туполевскую шарашку», где он рассчитывал самолёты.
После тюрьмы Ландау вернулся в институт к Капице и с головой ушёл в физику, а о листовках, революциях и «антифашистских рабочих партиях» больше не заговаривал.
«Дау всегда повторял, что Капица спас ему жизнь», - замечала Бессараб и добавляла, что внешне тюрьма почти не изменила его: «Стал чуть меньше болтать при малознакомых людях, вот и всё».
Гинзбург, впрочем, слышал от самого Ландау формулировку поострее:
Бутырка, мол, превратила его из «язычника» в «христианина», то есть научила не тыкать носом в ошибки тех, кто стоит выше по начальственной лестнице.
Тем удивительнее то, что случилось потом.
Человек, написавший листовку против Сталина, трижды получил из рук сталинского правительства премию, носившую имя вождя:
в сорок шестом, сорок девятом и пятьдесят третьем (последние две за расчёты, без которых не состоялось бы советское ядерное оружие).
А в 1962-м из Стокгольма позвонили и сообщили о Нобелевской премии по физике, присуждённой за теорию сверхтекучести, которую он начинал строить весной тридцать восьмого, когда в дверь постучали.
Что до формальной реабилитации, то она добралась до Ландау лишь в девяностом году. Прокурор Шоркин, изучив дело, записал, что оснований для уголовного преследования не находит. Листовку он тоже прочёл и заключил, что она «не содержит призывов к свержению Советской власти».
Призыв «сбросить фашистского диктатора и его клику», видимо, показался ему лирическим отступлением.