Цецен Балакаев
ЗВЕЗДА И БАОБАБ
Поэтическая драма в трёх действиях
Посвящается тому, кто услышал в этой истории голос вечности
Действующие лица:
НИКОЛАЙ ГУМИЛЁВ – поэт, путешественник, 27 лет.
ЭЛЕЙ – абиссинка, «та, что знает», 25 лет.
КОЛЯ СВЕРЧКОВ – племянник поэта, 17 лет.
НОСОРОГ – Кзыл-Дау, Красный Зверь. Старый самец, хранитель мест.
ЛЕВ – хозяин мест.
СТАРЫЙ ХАРАРЕЦ – хранитель базара, голос города.
СТАРАЯ СЛУЖАНКА – немая роль.
ПРОВОДНИКИ-СОМАЛИЙЦЫ (двое).
СТАРИКИ ИЗ ДЕРЕВНИ – актёры массовки.
ГОЛОСА – невидимые певцы, хор.
ТЕНИ – танцовщицы, олицетворяющие духов Африки.
ЧЕЛОВЕК В КОЖАНОМ ПАЛЬТО – видение из будущего.
ЮНОША С ГОРЯЩИМИ ГЛАЗАМИ – видение из будущего.
Действие происходит в 1913 году. Абиссиния (Эфиопия) – Петербург (в видениях).
Музыкальное сопровождение: африканские барабаны (тамтамы), флейта, далёкое пение, импрессионистские переливы – словно ветер в листве баобабов.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
ПРОЛОГ
Затемнённый зал. Тишина. Затем – далекий, глухой удар тамтама. Ещё один. Ещё. Ритм нарастает, но остается где-то за горизонтом. Постепенно высвечивается авансцена.
ГОЛОС (из темноты, женский, певучий):
«В Абиссинии тени длиннее,
Чем память о тех, кто ушёл.
Здесь звёзды лежат на ладонях,
И ветер приносит из саванны
Запах мёда и тлена.
Поэт приходит за смертью,
Но находит – себя.
Смотрите…»
Тамтамы замолкают. Одинокий звук флейты – тонкий, вопросительный.
СЦЕНА 1
Базар в Дыре-Дауа
Яркий свет. Крики, гомон, пестрота. Носильщики, торговки, верблюды. Слева – навес, под которым сидят СТАРЫЙ ХАРАРЕЦ и несколько старейшин. Справа появляются ГУМИЛЁВ и КОЛЯ СВЕРЧКОВ. Гумилёв – в khaki jacket, с блокнотом, смотрит жадно, впитывая. Коля обмахивается шляпой, страдает.
КОЛЯ: Николай Степанович, ради Бога, ну сколько можно? Солнце печёт, как в печи, мухи эти проклятые... Вон та женщина, глядите, вообще без всего! Неприлично!
ГУМИЛЁВ (записывая в блокнот): Этнография, Коля. Женщины племени итту носят кожаные юбки и медные украшения на лодыжках. Грудь не прикрывают – жаркий климат, отсутствие христианского стыда. Записывай.
КОЛЯ: Да кому нужна эта этнография! В Петербурге сейчас, небось, Нева, дамы в шляпках, мороженое...
ГУМИЛЁВ (отрываясь от записей, с лёгкой усмешкой): В Петербурге сейчас слякоть и Блок пишет стихи о Прекрасной Даме. А здесь – живая жизнь. Смотри, Коля. Учись видеть.
Из толпы выступает СТАРЫЙ ХАРАРЕЦ. Опирается на посох, долго смотрит на Гумилёва.
ХАРАРЕЦ: Ты русский? Франк? Зачем пришёл?
ГУМИЛЁВ: Я поэт. Собираю песни, предания. Академия наук послала.
ХАРАРЕЦ (качает головой): Академия... Франки всегда чего-то собирают. Камни, жуков, слова. А слова – они как змеи. Укусить могут. (Пауза.) Ты не за песнями пришёл.
ГУМИЛЁВ: А за чем же?
ХАРАРЕЦ (вглядываясь в него): У тебя на груди... под рубашкой... что там?
Гумилёв невольно касается груди – там, на теле, висит амулет, подаренный когда-то парижским медиумом. Он ещё не носил его явно.
ГУМИЛЁВ (отступая): Откуда ты знаешь?
ХАРАРЕЦ: Здесь всё видно. Здесь нет тайн. Иди в Харар. Там синяя дверь. Постучи. Тебя ждут.
Старик исчезает в толпе, словно растворился.
КОЛЯ: Чего он сказал? Николай Степанович? Чего он про дверь?
ГУМИЛЁВ (задумчиво): Не знаю, Коля. Но мы идём в Харар.
Свет меркнет. Барабаны начинают тихий, тревожный ритм.
СЦЕНА 2
Синяя дверь
Вечер. Узкая улочка Харара. Стена, в ней – дверь, выкрашенная в пронзительно-синий цвет. Гумилёв один. Он подходит, медлит, стучит.
Дверь открывает СТАРАЯ СЛУЖАНКА (без слов). Пропускает его внутрь.
Интерьер: терраса под открытым небом, увитая виноградом. Вид на город, минареты, закатное небо. На низкой тахте, покрытой персидским ковром, сидит ЭЛЕЙ. На ней белое платье, легкий шелковый шарф, серьги с бирюзой. Перед ней – джезва с кофе.
Долгая пауза. Они смотрят друг на друга.
ЭЛЕЙ (по-русски, с певучим акцентом): Я знала, что ты придёшь.
ГУМИЛЁВ: Откуда ты знаешь русский?
ЭЛЕЙ: Мой отец был армянином из Тифлиса. Он научил меня любить поэзию. Лермонтова. Блока. Садись. Кофе?
Гумилёв садится напротив. Элей наливает кофе в маленькую чашечку.
ГУМИЛЁВ: Ты та, что была у костра три дня назад?
ЭЛЕЙ (с лёгкой улыбкой): Я та, что будет у твоего костра всегда. Ты ещё не понял?
ГУМИЛЁВ: Кто ты?
ЭЛЕЙ: Я та, кто видит. Здесь много таких. Но я вижу дальше других. (Наклоняется, пламя свечи отражается в её глазах.) Ты ищешь Книгу Звёзд.
Гумилёв вздрагивает, едва не проливает кофе.
ГУМИЛЁВ: Откуда...
ЭЛЕЙ: Не спрашивай «откуда». Здесь это слово не имеет смысла. Я знаю. В Париже, на сеансе, тебе сказали, что в Абиссинии хранится манускрипт с именами всех поэтов. Ты хочешь найти своё имя.
ГУМИЛЁВ (после паузы): И найду?
ЭЛЕЙ: Там нет твоего имени.
ГУМИЛЁВ (с вызовом): Ты лжёшь.
ЭЛЕЙ: Я никогда не лгу. Это слишком дорого. Там нет твоего имени. Потому что Книги Звёзд не существует. Или – она существует, но в ней только одно имя: «Поэт». Без различий. Все вы там – одно.
ГУМИЛЁВ: Зачем же я шёл?
ЭЛЕЙ: Чтобы встретить меня. И чтобы увидеть то, что увидишь завтра.
ГУМИЛЁВ: Что завтра?
ЭЛЕЙ: Мы пойдем к баобабам. Там есть один, которому тысяча лет. Под ним ты найдёшь – или не найдешь – себя. Но запомни: в Африке охота всегда обоюдна. Ты думаешь, что охотник, – но уже давно жертва.
Звук флейты – долгий, печальный.
СЦЕНА 3
Ночной разговор
Та же терраса. Ночь. Город внизу затих. Гумилёв и Элей сидят у края.
ГУМИЛЁВ: Расскажи о себе. Ты была замужем?
ЭЛЕЙ: Был француз. Негосиант. Умер от лихорадки два года назад. Говорил, что любит меня, а сам любил только кофе и золото. Когда умирал, просил принести ему снег. Представляешь? В Хараре – снег.
ГУМИЛЁВ: А ты любила его?
ЭЛЕЙ: Я любила его смерть. Она была красивая – медленная, с бредом, с видениями. Я поняла тогда, что смерть – это тоже искусство. Вы, поэты, должны это понимать лучше других.
ГУМИЛЁВ: Мы пишем о жизни.
ЭЛЕЙ: Вы пишете о том, как жизнь кончается. Все великие стихи – о конце. О конце любви, конце дня, конце пути. О конце всего. Потому что только конец придает форму.
ГУМИЛЁВ (после долгого молчания): Я боюсь смерти.
ЭЛЕЙ: Хорошо. Тот, кто не боится, – глупец или святой. Ты не глупец. А святым тебе не стать – слишком любишь женщин и славу.
ГУМИЛЁВ: Я люблю стихи.
ЭЛЕЙ: Это одно и то же. Стихи – это женщина, которая никогда не стареет, и слава, которая всегда впереди. (Пауза.) Прочти мне свои стихи.
Гумилёв встаёт, подходит к краю террасы. Смотрит на звёзды.
ГУМИЛЁВ:
«Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далёко, далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф…»
Элей слушает, закрыв глаза. Когда он замолкает, тишина длится долго.
ЭЛЕЙ: Ты никогда не видел жирафа.
ГУМИЛЁВ: Нет.
ЭЛЕЙ: Но написал. Значит, видел внутри. Это важнее. Тот, кто видит внутри, – маг. Слабый маг, потому что не верит в свою силу, но маг.
Она подходит к нему, встаёт рядом.
ЭЛЕЙ: Завтра ты увидишь носорога. И льва. И, может быть, себя настоящего. Но запомни: когда вернёшься в свой холодный город, не ищи меня в толпе. Меня там не будет. Я останусь здесь, в этом ветре, в этом запахе, в этом ритме барабанов. И когда придёт твой час – а он придёт, и скоро, – я приду за тобой.
ГУМИЛЁВ: Как смерть?
ЭЛЕЙ (тихо): Как стихи.
Тамтамы начинают далекий, глухой ритм. Свет медленно гаснет.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА 4
Саванна
Рассвет. Пространство сцены преображается: минимум декораций, но свет и тени создают ощущение бескрайней равнины. Слева – силуэт баобаба (может быть обозначен тканью или конструкцией). Справа – костёр.
Гумилёв, Элей, два ПРОВОДНИКА-СОМАЛИЙЦА сидят у костра. Проводники молятся, повернувшись к Мекке.
ГУМИЛЁВ: Сколько ещё?
ЭЛЕЙ: К полудню будем у Большого Баобаба. Там водопой. Там он.
ГУМИЛЁВ: Кто?
ЭЛЕЙ: Кзыл-Дау. Красный Зверь. Носорог, который убил троих. Старый самец, хранитель этих мест.
ГУМИЛЁВ: Я возьму ружьё.
ЭЛЕЙ: Ружьё не поможет. Его пуля не берёт. Не потому, что шкура толстая, а потому, что он – не зверь. Он – дух. Убить его может только тот, кто не боится. А ты боишься. Я вижу.
ГУМИЛЁВ (резко): Я не боюсь.
ЭЛЕЙ: Боишься. Не его – себя. Боишься, что не выдержишь, струсишь, убежишь. И этот страх – твой главный враг.
Она берёт его за руку.
ЭЛЕЙ: Слушай меня. Когда увидишь его – не смотри в глаза. Смотри чуть выше, между рогов. Дыши ровно. И вспомни что-нибудь очень хорошее, такое, что сильнее страха.
ГУМИЛЁВ: Что, например?
ЭЛЕЙ: Ну, не знаю. Как мать в детстве целовала. Как первые стихи написал. Как женщину любил. Найди внутри себя свет. Зверь видит тьму. Если увидит в тебе тьму – убьёт.
Проводники заканчивают молитву. Один из них подходит к Элей, говорит что-то на местном наречии, тревожно.
ЭЛЕЙ (переводя): Он говорит, зверь уже там. Ждёт.
СЦЕНА 5
Водопой
Сухое русло реки. Несколько луж, грязь. Свет палящий, белый. На фоне – тот же баобаб, теперь ближе. В центре – НОСОРОГ. Он может быть обозначен маской, куклой, или просто мощным актёром в пластическом решении, но его присутствие должно быть физически ощутимо.
Элей и Гумилёв выходят из-за баобаба. Гумилёв с ружьём наперевес.
ЭЛЕЙ (останавливая его, властно): Нет.
Она забирает у него ружьё, бросает на землю. Затем снимает с себя серебряный пояс, бусы, кладет их сверху. Поднимает руки и медленно идет к носорогу.
Носорог поднимает голову, ворчит. Гумилёв замирает.
Элей приближается вплотную. Кладёт руку на рог. Носорог замирает. Тишина.
ЭЛЕЙ (не оборачиваясь): Иди сюда. Медленно. Не смотри в глаза.
Гумилёв подходит. Встаёт рядом. Носорог смотрит на него – долгим, тяжёлым взглядом.
ЭЛЕЙ: Теперь иди к воде. Пей. Это вода забвения. Тот, кто пьёт её в присутствии Кзыл-Дау, видит свою судьбу.
Гумилёв опускается на колени, зачерпывает мутную воду, пьёт.
Свет меняется – становится странным, нереальным. Барабаны начинают глухой, пульсирующий ритм. Носорог отступает в тень. На сцену, словно из воздуха, проступают ТЕНИ – танцовщицы в чёрном, они движутся медленно, завораживающе.
Гумилёв видит:
ВИДЕНИЕ ПЕРВОЕ
Петербург. Зимний лес. Ночь. Гумилёв стоит, привязанный к дереву. Перед ним – ЧЕЛОВЕК В КОЖАНОМ ПАЛЬТО с маузером. Тени замирают, наблюдая.
ЧЕЛОВЕК: Именем республики...
ГОЛОС ГУМИЛЁВА (со стороны): Я знаю этот голос. Я знаю этот холод. Это – там. Это – потом.
ВИДЕНИЕ ВТОРОЕ
Невский проспект. Дома выше, люди одеты странно, женщины в коротких платьях. ЮНОША с горящими глазами подбегает к Гумилёву (или к тому месту, где он стоит в видении).
ЮНОША: Николай Степанович! Вы наш учитель! Мы помним вас!
Протягивает книгу с портретом Гумилёва – старую, потрёпанную.
ВИДЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Та же терраса в Хараре. ЭЛЕЙ – старая, с седыми волосами, в том же белом платье. Сидит и смотрит на закат. Плачет.
ВИДЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Саванна. Закат огненный, багровый. На коре баобаба вырезано:
Н. ГУМИЛЁВ – ПОЭТ И ВОИН. ОН ИСКАЛ СМЕРТЬ, А НАШЕЛ ВЕЧНОСТЬ.
Гумилёв вскрикивает. Видения исчезают. Тени растворяются. Носорога нет. Только Элей держит его за плечи.
ГУМИЛЁВ (хватая ртом воздух): Я видел... Боже мой, я видел...
ЭЛЕЙ: Что ты видел?
ГУМИЛЁВ: Смерть. Свою смерть. И – бессмертие. Какая странная смесь.
ЭЛЕЙ (помогая ему подняться): Это судьба поэта. Ты получил то, за чем шёл. Книги Звёзд не существует. Ты сам – эта книга. Каждое твое стихотворение – страница. И пока люди читают, ты жив.
Звук флейты – чистый, высокий, словно луч света.
СЦЕНА 6
Песнь старика
Вечер того же дня. Лагерь под баобабом. Горит костер. Приходят СТАРИКИ ИЗ ДЕРЕВНИ – их играют актёры массовки, может быть, те же Тени, но теперь в обычных одеждах.
Они садятся вокруг костра, поют – монотонно, тягуче. Элей переводит.
СТАРИК (поёт): Воин вернулся домой. Воин нашел свою возлюбленную мёртвой. Воин пошел в горы. Леопарды приносили ему еду. Звери чувствуют великую печаль. Звери уважают печаль.
ГУМИЛЁВ (записывая): Глубоко. Удивительно глубоко.
ЭЛЕЙ: Спиши для меня эту песню.
ГУМИЛЁВ: Зачем?
ЭЛЕЙ: Чтобы помнить. Скоро этот мир исчезнет. Придут дороги, автомобили, чиновники. Старики умрут, и никто не споёт так, как они. Останется только твоя бумага.
Гумилёв переписывает текст, отдаёт листок Элей. Она прячет его на груди.
Взамен она снимает с шеи амулет – золотого скарабея с изумрудными крыльями.
ЭЛЕЙ: Носи при себе. Это защита от пуль. Но от свинца, который отливают свои, он не спасёт.
ГУМИЛЁВ: Что значит «свои»?
ЭЛЕЙ: Ты знаешь. Ты видел.
СЦЕНА 7
Лев
Ночь. Костёр догорает. Гумилёв сидит один. Элей спит в палатке. Проводники тоже спят, завернувшись в бурнусы.
Тишина. Затем – низкий, вибрирующий рык. ЛЕВ появляется из темноты. Он может быть обозначен светом, маской, пластикой – но его присутствие должно быть величественным.
Лев подходит к границе света от костра, ложится, положив голову на лапы, и смотрит на Гумилёва.
Гумилёв замирает, но не от страха – от благоговения.
Элей выходит из палатки, садится рядом.
ЭЛЕЙ: Он пришел попрощаться. Он знает, что ты уходишь. И разрешает тебе уйти. Ты принят землей.
Лев смотрит долго, потом поднимается и уходит в темноту.
ГУМИЛЁВ: Я никогда не забуду этого взгляда.
ЭЛЕЙ: Это хорошо. Будешь вспоминать – и писать. Ты ещё много напишешь об Африке.
ГУМИЛЁВ: Откуда ты знаешь?
ЭЛЕЙ: Потому что я остаюсь здесь. А ты увозишь меня с собой. В каждом стихе обо мне – я буду жить.
Она протягивает руку, касается его лица.
ЭЛЕЙ: Ты устал. Спи. Завтра – обратная дорога.
Тамтамы затихают. Свет гаснет.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
СЦЕНА 8
Прощание
Подступы к Харару. Вдали видны стены и минареты. Полдень. Элей и Гумилёв останавливаются. Проводники ждут поодаль.
ГУМИЛЁВ: Дальше ты не пойдешь?
ЭЛЕЙ: Дальше – твой мир. Мой здесь кончается.
ГУМИЛЁВ: Я вернусь.
ЭЛЕЙ: Нет. Не вернешься. Война начнется скоро. Потом революция. Потом – то, что ты видел. Африка останется сном. Но хорошим сном.
ГУМИЛЁВ: Как мне жить без тебя?
ЭЛЕЙ (с лёгкой улыбкой): Ты жил без меня тридцать лет и не знал, что живёшь. Будешь жить дальше. Только иногда, когда будешь писать стихи, слушай ветер. Может быть, я пришлю тебе рифму.
Она подходит к нему близко-близко.
ЭЛЕЙ: Закрой глаза.
Гумилёв закрывает. Она целует его – долгий, прощальный поцелуй.
ЭЛЕЙ: А теперь иди. И не оборачивайся. Если обернешься – я исчезну. Если не обернёшься – останусь с тобой навсегда.
Гумилёв стоит, не открывая глаз. Потом делает шаг назад. Ещё шаг. Разворачивается и уходит, не оглядываясь.
Элей смотрит ему вслед. Музыка – флейта и барабаны, печальные, но светлые.
Элей остается одна на сцене. Она поднимает руку, словно прощаясь. Свет на ней меркнет – она исчезает, как видение.
СЦЕНА 9
Петербург. 1918 год
Комната Гумилёва в Петрограде. Холод, скудность. Стол, свеча, рукописи. За окном – снег.
Гумилёв сидит за столом, пишет. Ему холодно, он кутается в плед.
ГУМИЛЁВ (читает вслух то, что пишет):
«Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далёко, далёко, на озере Чад...»
Останавливается. Откладывает перо. Смотрит на огонёк свечи.
ГУМИЛЁВ: Элей... Ты там? Ты слышишь меня?
Тишина. Затем – далёкий, едва слышный звук тамтама. Гумилёв вздрагивает, прислушивается. Звук повторяется – ритмично, словно сердце.
ГУМИЛЁВ (шёпотом): Ты здесь. Всегда здесь.
Берёт амулет – скарабея – висящий на груди, целует его.
ГУМИЛЁВ: Я напишу «Шатёр». Я напишу все стихи об Африке, которые ты мне продиктуешь. И когда меня не станет – они останутся. И ты в них останешься.
Он снова берёт перо, продолжает писать. Свет на сцене теплеет, хотя за окном зима.
В глубине сцены возникает видение – Элей, молодая, как в день прощания. Она стоит и смотрит на него с улыбкой.
СЦЕНА 10
Последний выход
1921 год. Место казни – может быть обозначено только светом и звуком: лязг затворов, команды, вой ветра.
Гумилёв стоит один в луче света. На нем та же куртка, что и в Африке. Амулет на груди.
ГОЛОС ИЗ ТЕМНОТЫ (Человек в кожаном пальто): Гражданин Гумилёв, приговор приведён в исполнение. Есть последнее желание?
ГУМИЛЁВ: Можно я прочту стихи?
Пауза.
ГОЛОС: Читайте.
Гумилёв поднимает голову, смотрит куда-то вдаль, за пределы сцены.
ГУМИЛЁВ:
«И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще...»
Он улыбается.
ГУМИЛЁВ: Нет, не те. Другие.
Он переводит дыхание. Свет на сцене начинает меняться – становится золотистым, жарким. Слышны тамтамы, далёкие, зовущие.
ГУМИЛЁВ:
«Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далёко, далёко, на озере Чад...»
В глубине сцены возникает Элей. Она протягивает к нему руки.
ГУМИЛЁВ (продолжая):
«Изысканный бродит жираф…»
Он делает шаг к ней. Второй.
Тамтамы звучат громче. Свет сливается в золотое сияние.
Гумилёв и Элей встречаются в центре сцены. Она берет его за руку.
ЭЛЕЙ: Ты пришел.
ГУМИЛЁВ: Ты звала.
ЭЛЕЙ: Теперь мы вместе. Навсегда.
Они стоят, глядя друг на друга. Вокруг них проступают очертания баобаба – того самого, тысячелетнего.
Звук выстрела – сухой, резкий, далёкий. Но Гумилёв и Элей даже не вздрагивают. Они стоят, держась за руки, и смотрят на звёзды.
Свет медленно гаснет. Остается только один луч – на них.
ЭПИЛОГ
Темнота. Тот же голос, что в прологе – женский, певучий.
ГОЛОС:
«В Абиссинии тени длиннее,
Чем память о тех, кто ушёл.
Здесь звёзды лежат на ладонях,
И ветер приносит из саванны
Запах мёда и тлена.
Поэт пришёл за смертью,
А нашёл – вечность.
Слушайте ветер.
В нём – его стихи…»
Тишина. Затем – одинокий звук флейты, тот же, что в начале. Он длится, длится, и уходит в бесконечность.
ЗАНАВЕС
16 марта 2026 года
Санкт-Петербург