От запаха ладана до сих пор першило в горле, а в доме всё ещё пахло пирожками, которые напекла соседка тётя Зина. Я стояла у окна в кухне и смотрела, как ветер гоняет по двору прошлогодние листья. Сорок лет мы с мужем прожили в этом доме, каждый кирпич, каждое дерево в саду помнили мои руки. А теперь казалось, что стены стали чужими.
Из кухни доносились голоса сына Андрея и его жены Светы. Они негромко переговаривались, но в тишине пустого дома каждое слово отдавалось гулко.
— Я же говорю, надо решать сейчас, пока покупатель есть, — это Света, её голос всегда чуть на взводе. — Торги уже начались, цены упадут.
— Маме нужно время, — ответил Андрей. Голос у него глухой, усталый.
— Время? А у нас ипотека время ждёт? Три месяца платить нечем будет, если цех не расширим. Твой отец копил на этот дом, ну так и хорошо, продадим, и нам поможет, и ей на комнату в городе хватит.
Я зажмурилась. Комната в городе. Значит, уже решили. Муж лежит на кладбище третий день, а они делят.
Андрей вошёл в залу, где я стояла. Высокий, под два метра, весь в отца — такие же широкие плечи, такие же тёмные глаза. Только взгляд другой: у мужа всегда был тяжёлый, исподлобья, а у Андрея — растерянный, будто он сам не знает, как жить дальше.
— Мам, присядь, поговорить надо.
Я села на диван, обтянутый старым плюшем. Света осталась в дверях, скрестила руки на груди.
— Мы тут посоветовались, — начал Андрей, глядя в пол. — Тебе одной здесь тяжело будет. Дом большой, печь топить, вода из колодца. Да и глухо тут, зимой вообще ни души.
— Я привыкла, — сказала я тихо.
— Не привыкнешь, — вмешалась Света. — Нина Петровна, вы поймите, мы же не со зла. У нас дочке в школу через год, нам на подготовительные курсы деньги нужны, а тут такая возможность. Покупатель есть, хорошую цену даёт. А для вас мы нашли отличный вариант: пансионат за городом, со всеми удобствами, сиделки, питание. Мы уже и путёвку присмотрели.
У меня внутри всё похолодело. Пансионат. Дом престарелых.
— Я не поеду в богадельню, — сказала я твёрдо. — Этот дом мы с вашим отцом ставили своими руками. Я здесь всё знаю. И никуда не поеду.
Андрей поднял глаза, и я увидела в них ту самую упрямую жилку, что была у его отца.
— Мам, пойми, так надо. Мы не спрашиваем, мы решаем. Я уже и документы подготовил. Завтра приедет риелтор, покажет дом. А тебя я отвезу пока в одно место. Поживёшь немного, отдохнёшь, а там видно будет.
Я хотела возразить, но он уже встал и вышел в прихожую. Света бросила на меня быстрый взгляд и скрылась за дверью кухни.
Ночь я не спала. Лежала на той же кровати, где умер муж, и смотрела в потолок. Вспоминала, как мы сюда въехали, когда Андрею было два года. Как муж носил кирпичи, а я месила раствор. Как сажали яблони. И как всё пошло не так.
К утру я собрала небольшую сумку: смена белья, тёплая кофта, молитвослов. Андрей ждал в машине, завёл двигатель. Света даже не вышла проводить.
Мы выехали за околицу, и я сразу поняла — дорога не в город. Машина свернула на грунтовку, уходящую в лес.
— Андрей, куда мы едем? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Туда, где тебе будет хорошо, — ответил он, не поворачивая головы.
Я смотрела в окно. Пошли знакомые места. Вот здесь мы с мужем всегда останавливались, когда ездили за грибами. Дальше будет поворот на просеку, где мы однажды заблудились. Сердце забилось чаще.
— Андрей, это же в самую глушь. Здесь ничего нет.
Он молчал.
Начал накрапывать дождь. Дворники заскребли по стеклу. Дорога становилась всё хуже, машину подбрасывало на корнях. Я вцепилась в сиденье.
Наконец мы выехали на широкую просеку. Андрей заглушил двигатель. Дождь барабанил по крыше. Он вышел, открыл мою дверь и сказал спокойно, буднично:
— Выходи. Здесь твоё место.
Я не двинулась с места. Смотрела на него снизу вверх, и в голове билась одна мысль: неужели он меня сюда привёз, чтобы убить? Бросить? Сын?
— Андрей, ты что? — прошептала я.
Он вздохнул, сел на корточки, чтобы быть с моими глазами на одном уровне.
— Мам, я всю жизнь смотрел, как вы живёте. Отец молчал, ты пилила. Ты его пилила за то, что не стал начальником, за то, что мало зарабатывал, за то, что не такой, как у людей. А он терпел. Он работал на двух работах, а ты всё равно была недовольна. Я не хочу так. Я не хочу, чтобы ты и мою семью пилила. Света и так на меня наседает, а если ещё ты будешь... Я не выдержу. Тебе здесь будет хорошо. Дядя Коля обещал приглядывать.
— Какой дядя Коля? — не поняла я.
Из-за деревьев вышел человек в брезентовом плаще, с ружьём за спиной. Лесник. Я узнала его: это был дядя Коля, старый друг мужа. Он жил в сторожке километрах в двух отсюда.
— Здравствуй, Нина, — сказал он, подходя. — Не пугайся. Я Андрею давно говорил: привози мать ко мне в гости, воздух тут целебный, грибов полно. А у меня в сторожке две комнаты, одна пустует. Поживёшь, пока они там с делами разберутся. А там видно будет.
Я перевела взгляд с лесника на сына. Андрей стоял, сунув руки в карманы, и смотрел себе под ноги. Он не хотел меня убивать. Он хотел меня сослать. Убрать подальше.
— Ты меня сюда привёз, чтобы я не мешала? — спросила я. Голос мой окреп. — Чтобы дом продать поудобнее?
— Мам, ну что ты опять начинаешь? — Андрей поморщился. — Тебе здесь хорошо будет. Воздух, природа. А в городе ты зачахнешь.
Я вышла из машины. Дождь тут же начал мочить волосы, стекал за воротник. Я подошла к сыну вплотную.
— Слушай меня. Я никогда тебе не рассказывала, потому что жалела. Думала, не надо тебе это знать про отца. Но раз ты привёз меня сюда, на это место, — я обвела рукой просеку, — то знай. Здесь двадцать лет назад, на этом самом месте, твой отец избил меня в первый раз. Мы приехали за грибами, я сказала что-то не так, он разозлился и ударил. А потом повалил в грязь и пинал ногами. Я тогда неделю дома сидела, синяки прятала. А ты в садике был, ничего не знал.
Андрей побелел. Отступил на шаг.
— Мам, ты чего? Папа не мог...
— Мог, — сказала я. — И не раз. Он запрещал мне работать, ревновал к каждому столбу, считал каждую копейку. А если я возражала — бил. Потихоньку, чтобы следов не было видно. Ты думал, почему я всё время молчаливая была? Боялась. А когда ты вырос, он перестал бить, начал просто пилить. И ты, глядя на него, научился. Ты сейчас точь-в-точь как он: решил за меня, где мне жить, и привёз силком, как вещь.
Лесник дядя Коля подошёл ближе, снял кепку.
— Андрей, я же тебе говорил: не спеши. Отец твой не такой простой был, как казалось. Я знал. Мы с ним в молодости дружили, а потом я видел, как он с Ниной обращается. Потому и перестал к вам ходить. Не хотел смотреть на это.
Андрей стоял, втянув голову в плечи, и молчал. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами или просто с водой — не разобрать.
— Ты... почему молчала? — выдавил он наконец.
— А кому бы я рассказала? — горько усмехнулась я. — Милиции? Чтобы он потом меня дома убил? Матери? Она бы сказала: терпи, баба ты. Ты мой сын, я тебя растила, любила. И всё это время думала: лишь бы ты не стал таким, как он. А ты стал. Только по-другому. Он бил кулаками, ты бьёшь деньгами и равнодушием.
Я повернулась и пошла обратно к машине. Села на переднее сиденье, захлопнула дверь. Андрей с дядей Колей остались под дождём. Минуты через три сын сел за руль. Он был мокрый, губы дрожали.
— Прости, мам. Я не знал.
— Поехали домой, — сказала я. — В мой дом.
Мы развернулись и поехали обратно. Всю дорогу молчали. Только когда въехали в деревню, Андрей заговорил:
— Я правда думал, что ты несчастлива в доме. Что тебе тяжело одной. Дядя Коля предлагал тебе комнату, я хотел сделать сюрприз. Думал, обрадуешься. А получилось... как получилось. Прости. Я не умею красиво говорить, как Света. У меня всё через пень-колоду.
— Учиться надо, — ответила я. — Не всё кулаками да деньгами решать.
Дома нас встретила Света. Увидев наши лица, поняла: что-то не так.
— Ну что, устроили? — спросила она, глядя на Андрея.
— Не лезь, — огрызнулся он и ушёл в спальню.
Я прошла на кухню, поставила чайник. Света осталась в дверях.
— Нина Петровна, вы не думайте, я не злая. Просто нам правда деньги нужны. Если бы вы согласились продать дом и переехать к нам в город, мы бы вам комнату выделили. Но Андрей сказал, что вы ни за что не поедете.
— Не поеду, — подтвердила я. — И дом продавать не дам.
— А как же мы? — в голосе Светы зазвенела обида. — Мы вам внучку растим, а вы о нас не думаете?
— Внучку вы растите для себя, — сказала я устало. — А я свой долг выполнила. Этот дом — моя жизнь. И я в нём умру.
Света фыркнула и ушла к мужу.
Вечером Андрей вышел, сел напротив меня.
— Мам, я поговорил со Светой. Мы не будем продавать дом. Я найду другие деньги.
Я посмотрела на него. Взгляд у него был уже не тот, что утром. Мягче.
— Спасибо, — сказала я.
— И ещё, — он замялся. — Если хочешь, поехали к дяде Коле в гости, просто так. Там действительно хорошо. Грибы, тишина. Я могу отвезти в выходной.
— Подумаю, — ответила я.
Прошло сорок дней. Сороковины справили скромно, без попа — батюшка из соседнего села приехал, отпел заочно на могиле, поужинали дома. Света с Андреем уехали в тот же вечер, им надо было на работу. Я осталась одна.
В доме стояла тишина. Я перебирала вещи мужа, готовила их раздать или выбросить. В мастерской, под верстаком, была половица, которая скрипела иначе, чем остальные. Муж всегда запрещал мне туда заглядывать, говорил, что инструмент лежит. А я и не лезла — боялась.
Теперь подошла, поддела стамеской. Доска поднялась. Под ней оказалась жестяная коробка из-под печенья, заржавевшая по краям. Я открыла её дрожащими руками.
Внутри лежали письма. Перевязанные ленточкой, пожелтевшие. И фотографии. Я развернула первое письмо, глянула на подпись. «Люба». Женское имя. На фотографии — молодая женщина с маленьким мальчиком, похожим на моего мужа. На обороте карандашом: «Нашему папе от Сашеньки, 1985 год».
1. Тогда Андрею было всего полгода.
Я села прямо на пол, перебирая письма. Их было много, лет за двадцать. Из писем я поняла, что у мужа была другая семья. Женщина по имени Люба, сын Саша, который родился почти сразу после нашего Андрея. Они жили в соседнем районе, в деревне, куда вела та самая лесная дорога. Просека, на которую привёз меня сын, была ближайшим местом, откуда ходил автобус до их деревни. Муж ездил туда под видом работы, грибов, охоты. А я тут мучилась, думала, что он тиран, а он просто меня не любил. Я была ему нужна как домработница и нянька для законного сына, а любил он другую.
Я перечитала последнее письмо, датированное 2005 годом. Люба писала, что Саша женился, что она гордится им, и что просит больше не писать, потому что сын не должен знать. На этом переписка оборвалась.
Я сидела на полу мастерской, и внутри меня всё вымерзло. Ни злости, ни обиды — только пустота. Тридцать пять лет брака, побои, унижения — и всё это ради чего? Ради того, чтобы он мог скрывать свою настоящую жизнь?
В печке ещё тлели угли. Я собрала письма, фотографии, сложила в коробку и сунула в огонь. Бумага вспыхнула ярко, на мгновение осветив тёмную комнату. Я смотрела, как корчатся листы, как чернеют лица, и думала: никому ничего не скажу. Андрею незачем знать, что у него был брат, что отец его предал дважды. Пусть уж лучше помнит отца молчаливым работягой, чем лжецом.
Утром я вышла на крыльцо. Дождь прошёл, лес за домом стоял чистый и прозрачный, каждая веточка видна. Воздух пах прелью и свободой.
Я вернулась в дом, взяла телефон и набрала номер Андрея.
— Сын, приезжай в выходные. Поможешь мне с одним делом.
— С каким? — удивился он.
— Надо дрова наколоть на зиму. И ещё... я тут подумала: может, съездим к дяде Коле в гости, как ты предлагал? Грибы, говоришь, есть?
В трубке повисла пауза, потом Андрей ответил тихо:
— Конечно, мам. Приеду.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Лесная дорога уходила вдаль, туда, где за поворотом начиналась просека. Место, которое сын считал моим, я наконец-то заняла. Сама.