В этом году весна ранняя выдалась. Уже в марте солнце припекало так, что на огороде земля за неделю просохла. Я тогда грабли чинил возле сарая, настроение — лучше не бывает. Люба моя на рынок ездила, рассаду продавать. Она у меня мастерица: перцы, огурцы — всё своим руками, с душой. Вернулась довольная, говорит: "Всё подчистую раскупили, Степа. Пять с лишним тысяч выручила".
Я аж подпрыгнул. Думаю, вот оно, дело сделается. А дело какое — сестра у меня, Валентина, в соседней деревне мается. Развелась недавно, корову пришлось зарезать — кормить нечем, сена не запасли. А без коровы в деревне какое житье? Деньги нужны были позарез.
Захожу в избу, а там Люба моя у печи колдует. Картошка с мясом тушится, запах — с ума сойти. Я облокотился о косяк, смотрю на неё и думаю: какая же она у меня ладная, даже в этой старой кофте.
— Ну что, — говорю, — капиталистка, выручкой поделишься?
Она обернулась, руки об фартук вытерла. Глаза веселые, но смотрит внимательно так, будто прощупывает.
— А что, — говорит, — есть идеи?
Тут я и выложил. Про Валентину, про корову, про пять тысяч. Мол, поможем сестре, она и вздохнет.
Люба выслушала, потом чугунок с плиты сняла и ко мне повернулась. В избе тихо стало, только дрова потрескивают. И говорит она мне спокойно так, даже слишком спокойно:
— Степан, я эти деньги не с неба взяла. Я с февраля в парнике ночами сидела. Холода были, я лампами грела, чтоб рассада не померзла. Землю таскала, ведрами. Спина до сих пор болит, разогнуться не могу.
Я сразу сник как-то. Ну да, она ж пахала, а я что? Я грабли чинил.
— Люб, я понимаю, — говорю. — Но Вальке реально трудно. Без молока осталась.
— А Петьке нашему трудно не трудно? — она тут голос повысила, в первый раз. — Ему через месяц поступать, квартиру снимать. Ты за зиму хоть раз про него вспомнил? Денег отложил? Сам, без меня?
А я ведь и правда не откладывал. Все как-то на мелочи разбегалось. Она всегда сама, я только подключался потом.
— Ты ж откладывала, — говорю.
— Вот именно я. А ты хочешь мои деньги сестре отдать, — она головой покачала. — Валька баба взрослая, сама свой выбор сделала. С мужиком развелась, корову купила, а кормить нечем — это ее проблемы. Пусть меньше по лавкам сидит и семечки лузгает.
Я промолчал. А что скажешь? Она по-своему права.
Вечером лежу, не сплю. Слышу, Люба в горнице по телефону шепчется. Думает, я сплю. Говорит:
— Мам, я тебе три тысячи перевела. Купи лекарства, не запускай давление. Да, с рассады... Все хорошо, мам.
И тут меня как обухом по голове. Своей матери — пожалуйста, три тысячи. А моей сестре — нет. Обидно стало. Думаю, ну как же так? Она ж мне родная, Валька.
Утром Люба в огород ушла, а я в тумбочку залез. Лежат деньги: ее выручка, моя пенсия. Я взял четыре тысячи из своих, в карман сунул. Думаю, отправлю Вальке, а Любе скажу потом. Или не скажу. На хозяйство полторы оставил, авось хватит.
Сходил на почту, перевел. И целый день сам не свой ходил. Вроде и дело сделал, а на душе кошки скребут.
Вечером Люба в тумбочку заглянула. Пересчитала, посмотрела на меня. Ничего не сказала, только вздохнула и ушла рубаху мою штопать. А у меня сердце в пятки ушло. Поняла она все.
На следующий день я с рыбалки пришел голодный, аж живот к спине прилип. Захожу в избу, сразу к печи. Открываю чугунок — а там пусто. Ну, не совсем пусто — две картофелины плавают в водичке. Хлебница — сухая краюха.
— Люб, — кричу, — а пожрать?
Выходит она из горницы, рубаху мою держит.
— А что пожать? — говорит. — Ты сам просил экономить. Денег оставил полторы тыщи. Вот я и экономлю. Сегодня картошка, завтра крапиву пойду рвать.
Я стою, рот открыл. Думаю, шутит?
— Люб, это чего, взаправду?
— А ты думал, — она голову наклонила. — Ты выбор сделал, Степа. Иди теперь к своей Вальке, пусть кормит.
Я аж взвился:
— Да ты чего! Я ж для сестры!
— А я для сына. И для тебя, между прочим, — она отвернулась. — Но ты, видать, мою заботу не ценишь. Иди.
Стою посреди кухни, и так мне обидно стало, и стыдно, и голодно. Хотел наорать, а потом махнул рукой, собрал рюкзак и к матери пошел.
Мать, Алевтина Петровна, меня встретила — запричитала, заохала. Накормила яичницей с салом, спать уложила. А утром говорит:
— Пойду я твоей Любаве мозги вправлю. Это что за безобразие — мужика из дома гнать?
— Мам, не надо, — прошу. — Сами разберемся.
— Чего разбираться! — отрезала и ушла.
Вернулась часа через два, красная, злая. Сумку на лавку бросила.
— Ну и стерва твоя Любава, — говорит. — Я ей про совесть, а она мне про то, что я Вальку до развода довела. Я, видите ли, виновата, что она с мужиком не ужилась! И что ты с ней жить собрался? Гони ее!
Я молчу. А что скажешь? Мать есть мать.
Дни пошли тоскливые. Мать пирожками кормит, а они невкусные какие-то. Валентина каждый день приходит, жалуется, намекает, что еще бы деньжат. А денег нет, пенсия еще не скоро.
И чем дальше, тем чаще я про дом вспоминал. Не про еду даже. Про то, как Люба по утрам чай заваривает, как молча садится напротив и смотрит на меня. Как она мои рубахи гладит, носки штопает. Как в избе пахнет хлебом и чисто-то как.
Однажды ночью проснулся — мать в горнице плачет. Тихо так, в подушку. Думает, я сплю. И тут меня как током ударило. У матери своя жизнь, своя боль. И она меня любит, по-своему. Но и Люба любит. Только по-другому. А я между ними разрываюсь, а сам ни туда, ни сюда.
На рассвете встал, оделся и пошел. Пешком, через поле, по грязи. Шел и думал: простит или нет?
Люба открыла не сразу. Стоит на пороге, в старой кофте, глаза усталые. Молчит.
Я конверт протягиваю:
— Всю пенсию принес. И Петьке отложил, сам, без тебя. В первый раз.
Она конверт взяла, заглянула, потом на меня посмотрела. И в глазах — не злость, а усталость. И грусть.
— Заходи, — говорит. — Руки мой, щи разогрею.
Захожу в сени — и сразу запах родной. Пока мылся под умывальником, слышу, она у печи возится. Сердце колотится, аж в ушах звенит.
Сел за стол, а передо мной тарелка щей, наваристых, с мясом, пар от нее поднимается. Люба напротив села, подперла щеку рукой, смотрит.
— Я скучал, — говорю.
— Знаю, — отвечает. — Ешь давай, остынет.
Я ем, и чувствую — по щеке слеза течет. Стыдно, а вытереть не могу. Люба руку через стол протянула, пальцем слезу убрала.
— Глупый ты, Степа, — шепчет. — Но хороший.
И улыбнулась. В первый раз за столько дней.
Я тогда понял: главное в семье — не деньги, и не родственные связи, и не кто прав. Главное — что есть человек, который тебя ждет. Даже когда ты дурак.