Он пришёл домой в одиннадцатом часу. Я слышала, как щёлкнул замок, как он бросил ключи на тумбочку — всегда мимо, всегда со звоном об пол, но сегодня почему-то попал. Я сидела на кухне, смотрела на остывшее мясо и думала о том, что занавески надо бы постирать. Глупость, конечно. На седьмом месяце думать о занавесках.
Дверь на кухню распахнулась, даже не открылась — ударилась о стену. Димка стоял на пороге, и по лицу его я поняла сразу: сделка сорвалась. Он дышал тяжело, пальцы теребили ремень на пиджаке, но пиджак даже не снял, значит, злость была свежая, ещё не растеклась по телу, кипела в горле.
— Ужинать будешь? — спросила я тихо, хотя ответ знала.
Он подошёл к столу, глянул на тарелки, на мясо, на салат. Мясо действительно вышло суховатым, я и сама это понимала, но сил переделывать уже не было. Весь день тошнило, спина болела так, что к вечеру я еле до кровати доползала, но вставала и шла на кухню, потому что он привык.
— Это что? — Он ткнул пальцем в мясо. — Ты это мне собралась скормить?
— Я старалась, Дим.
— Ты старалась, — передразнил он противным, тонким голосом. — Ты целыми днями дома сидишь, ноги на диван закинула, пузо гладишь, а мне жрать нечего после того, как меня на работе кинули!
Я промолчала. Положила руку на живот, погладила. Толчок в ответ — слабый, но такой родной.
— Хватит! — Он ударил ладонью по столу, тарелки подпрыгнули. — Хватит этого театра! Я устал, у меня проблемы, сделка накрылась медным тазом из-за этих… — он задохнулся от злости, — а ты тут сидишь, как царица, и пальцем о палец не ударяешь!
Я подняла на него глаза. Спокойно, медленно, будто в замедленной съёмке, взяла со стола бокал. Он был почти полный, вода чуть плескалась. Я посмотрела сквозь стекло на свет люстры — свет дробился на тысячи мелких искр, и в каждой, наверное, жила отдельная жизнь, отдельная боль.
— Ты прав, — сказала я. — Хватит театра.
Я разжала пальцы.
Бокал упал на кафель и разлетелся с таким звуком, будто лопнула струна. Осколки брызнули под ноги, один звякнул о ножку стола и замер. Димка замер тоже. Смотрел на воду, на стекло, на меня.
— Ты что, с ума сошла? — выдохнул он. — Нервы мне трепать решила? Мало мне сегодня нервотрёпки, ты ещё добавить хочешь?
Я медленно нагнулась, чтобы собрать осколки, но живот мешал, пришлось встать на колени. Хрусталь противно скрипел под пальцами. И вдруг — запах. Запах той самой кухни, где мне было шестнадцать, где пахло дешёвыми сигаретами и мамиными слезами.
Мама сидела за таким же столом, только стол был старый, с облупившейся краской. Она смотрела в одну точку, а папа швырял на клеёнку мятые купюры.
— На, подавись! — орал он. — Лучше бы ты, как нормальная жена, борщ варила, а не в бухгалтерии копейки считала! Ты мне не жена, ты прислуга! Поняла? Прислуга!
Мама тогда не заплакала. Она только ниже опустила голову и стала собирать деньги со стола, как я сейчас собираю осколки. И я поклялась себе, что никогда, никогда не буду так сидеть. Никогда не позволю так с собой говорить.
— Ты чего застыла? — Димка подошёл ближе, навис сверху. — Вставай, развела тут сырость.
Я поднялась, держась за край стола. Посмотрела на него в упор.
— Ты сказал «домработница»?
— Что? — Он даже опешил от моего тона.
— Сейчас, минуту назад. Ты сказал, что я пальцем о палец не ударяю. Что я сижу дома и ничего не делаю. Выходит, я для тебя домработница?
— А кто ты? — он вдруг усмехнулся, но усмешка вышла злая, кривая. — Я, между прочим, сам всего добился. Вкалываю с утра до ночи, а ты… Ты сначала домработница, а потом уже жена. И не спорь, когда я уставший прихожу!
Голос его упал до шипения. Он смотрел на мой живот с какой-то странной смесью брезгливости и… собственничества, что ли.
— Ты родишь, посидишь годик, а потом работать пойдёшь. Мать уже няню приглядела. Хватит из меня жилы тянуть.
Я не ответила. Просто стояла и смотрела, как он разворачивается и уходит в комнату. Как хлопает дверь. Как тишина заполняет кухню, затекает во все углы, впитывает осколки и запах пригоревшего мяса.
В ту ночь я не спала. Лежала на своей половине кровати, смотрела в потолок и слушала, как он посапывает во сне. Рядом на тумбочке лежал его телефон. Я знала пароль — день рождения его матери, он не менял его никогда, считал, что я не посмею залезть. И правда, не лезла. Доверяла. Дура.
Рука сама потянулась к телефону. Экран вспыхнул, осветил комнату бледным светом. Мессенджер открылся сразу, последний чат был закреплён сверху. Марина.
Я листала переписку, и каждый новый абзац бил под дых, как кулаком.
«Она скоро родит, старик тогда отдаст долю, только внука дождаться не может. Потерпи немного, рыбка».
«Кулончик красивый, спасибо, зай. Она не спрашивала, откуда деньги?»
«А что спрашивать? Я сказал — премия. Она же дура набитая, сидит дома, ничего не видит дальше своего пуза».
Дальше были фотографии. Тот самый кулон — сапфир в серебре, старинная оправа, как у маминого. Мама хранила его в шкатулке, никогда не надевала, но иногда доставала и смотрела подолгу, и лицо у неё становилось такое… потерянное.
Я приблизила фото. Точно такой же. Или тот самый?
В груди что-то оборвалось. Я отложила телефон, вышла на кухню, села на табуретку и просидела до утра. Смотрела, как за окном сереет небо, как просыпаются соседи, как кто-то выгуливает собаку. Думала о маме, о папе, о том кулоне и о том, что Димкин отец когда-то работал на том же заводе, где мама вела бухгалтерию. Совпадение?
А утром приехала свекровь.
Элеонора Павловна вплыла в квартиру, как пароход — уверенно, громко, занимая собой всё пространство. Шуба, духи, туфли на каблуке, хотя на улице слякоть.
— Ну, что у вас тут? — спросила она, даже не поздоровавшись. Скинула шубу прямо на кресло, прошла на кухню, оглядела неприбранную посуду. — Мясо, я вижу, пережарено. Ладно, сейчас разберёмся.
Я стояла в дверях, сжимая край халата. Димка уже уехал на работу, сбежал, оставил меня с ней один на один.
— Садись, — кивнула она на стул. — Поговорить надо.
Я села.
— Димка мне всё рассказал. Что ты скандал закатила, что бокалы бьёшь. Стыдно, Аня. Он устаёт, он деньги в дом несёт, а ты не понимаешь.
— Понимаю, — тихо сказала я. — Очень хорошо понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, — отрезала она. — Ты родишь, посидишь год в декрете, потом выйдешь на работу. Няню мы наймём. И не вздумай его пилить из-за… из-за каких-то там баб. У мужчины должны быть женщины, иначе это не мужик. Твоя задача — дом и дети. Усвоила?
Я молчала. Смотрела на её руки — холёные, с кольцами, с маникюром. Интересно, она знает, где её сын проводит ночи? Знает про кулон?
— Элеонора Павловна, — спросила я вдруг. — А вы мою маму не знали?
Она замерла с чашкой в руке.
— Кого?
— Маму. Нину Петровну. Она на заводе работала, в бухгалтерии, лет двадцать пять назад.
Свекровь медленно поставила чашку на стол. Лицо её на миг стало чужим, растерянным, но она быстро взяла себя в руки.
— С ума сошла? Откуда я твою маму знаю? Я в министерстве работала, а она… в бухгалтерии. Разные миры.
Но я видела, как дрогнули её пальцы. Как она отвела взгляд. Как поспешно засобиралась.
— Ладно, мне пора. Димке привет передавай. И чтобы больше никаких скандалов!
Дверь захлопнулась. А я осталась на кухне и поняла: вот оно. То самое, что мама не договорила перед смертью. То самое, что она прятала в шкатулке вместе с кулоном.
Две недели я была тихой и покладистой. Димка даже расслабился, решил, что я смирилась, приняла правила игры. Он уезжал в командировки, возвращался, пахнущий чужими духами, и даже не скрывался особо. Я молчала.
Но по ночам, когда он засыпал, я работала. Собрала все документы, переписала, сфотографировала. Нашла старого маминого знакомого, дядю Лёшу, он когда-то был другом отца, а теперь держал небольшое детективное агентство. Встретились в парке, я отдала ему всё, что нашла.
— Проверь, — попросила я. — Его отца. Где работал, с кем встречался. И тот кулон.
Дядя Лёша смотрел на меня с жалостью.
— Анька, ты точно хочешь это знать? Может, не надо?
— Надо, Лёш. Мама не успела. Я успею.
Через неделю он привёз мне конверт. Я прочитала и села на скамейку в том же парке, прямо посреди дня, прямо при людях. Оказалось, что отец Димки в молодости работал на том самом заводе. И у них с моей мамой был роман. Серьёзный, долгий. Он подарил ей тот кулон, когда сделал предложение. А потом бросил. Потому что встретил Элеонору Павловну — дочку большого начальника, с квартирой, с деньгами, с будущим.
Мама так и не вышла замуж. Встретила моего отца, родила меня, но кулон хранила всю жизнь. И тот сапфир, что Димка подарил любовнице — точно такой же, старинный. Может, он нашёл его у отца в столе? Может, отец хранил память? Или это просто совпадение?
Я закрыла глаза. Какая разница. Важно другое — Димка знал. Знал или догадывался. И женился на мне не просто так. Замкнутый круг, родовое проклятие, называй как хочешь.
В ту ночь начались схватки.
Я проснулась от боли, резкой, схватившей низ живота. Часы показывали три ночи. Димки рядом не было. Командировка. Я потянулась к телефону, набрала его номер. Гудок, второй, третий. Ответили, но не он.
— Алло? — женский голос, сонный, недовольный. — Кто это?
— Димку дай, — прошептала я сквозь боль.
— Он занят. Передать что-то?
Я услышала смех на заднем плане, музыку, чей-то голос — «Марин, иди сюда». И бросила трубку.
Схватки усиливались. Я сама вызвала такси, сама оделась, сама спустилась по лестнице, держась за перила. Водитель, молодой парень, смотрел в зеркало заднего вида испуганно.
— Вы как, девушка? Может, скорую?
— Вези, — выдохнула я. — Быстрее.
В приёмном покое было пусто. Меня усадили на кушетку, спросили документы. Я отдала паспорт, полис. Схватки шли одна за другой, перед глазами плыло.
— Муж где? — спросила медсестра.
— Нет мужа.
— Как нет? А кто подпишет?
— Я подпишу. Сама.
Меня увезли в родильную. А через четыре часа я держала на руках маленький тёплый комочек. Дочку. Она сопела, шевелила носом, и в ней было всё моё будущее.
Я попросила медсестру принести мою сумку. Достала конверт, плотный, запечатанный.
— Спрячьте, — сказала я. — В сейф, в мою карту. Никому не отдавайте. Только если я лично попрошу. Или если умру.
Медсестра смотрела с пониманием — в роддомах всякое видали. Кивнула и унесла конверт.
Он прилетел через три дня. Ворвался в палату, как тогда на кухню, с цветами, с улыбкой, с игрой в заботливого мужа.
— Аня! Ты чего молчала? Я бы приехал! Командировку бы бросил! Дай посмотрю на дочку!
Я сидела в кровати, кормила малышку. Посмотрела на него спокойно, без злости, без обиды. Только усталость.
— Не подходи, — сказала тихо. — Сядь вон туда.
Он опешил, но сел.
— Ты чего, Ань? Гормоны? Я понимаю, роды — это тяжело, но я же…
— Ты назвал меня домработницей, — перебила я. — Ты изменил мне с Мариной. Твой отец разрушил жизнь моей матери. Ты женился на мне, потому что я похожа на неё? Или просто удобно было? Домработница с приданым в виде наследника для твоего папаши?
Димка побелел. Цветы выпали из рук.
— Ты… ты откуда знаешь про Марину?
— Неважно. Важно другое. Этого брака больше нет. И не будет.
Он вскочил, глаза налились кровью.
— Ты что, дура? Ребёнок мой! Я её заберу! У меня деньги, у меня связи, ты никто! Сопрёшь против ветра? Да тебе даже жить негде!
Дверь открылась. Вошла заведующая отделением — женщина грузная, властная, с седым пучком на затылке. Посмотрела на Димку, на меня, на конверт в моих руках.
— Дмитрий? — спросила она спокойно. — Пройдёмте.
— Куда? Я с женой разговариваю!
— Ваша супруга сразу после родов подала заявление. Ребёнок записан на её фамилию. В графе «отец» — прочерк. Кроме того, здесь находится нотариально заверенная копия иска о разводе и заявление на алименты. В браке нажито имущество, которое будет разделено. И да, — она выдержала паузу, — ваша доля в бизнесе, даже оформленная на мать, тоже считается совместно нажитым, если будет доказано, что вложены общие средства. Адвокат вашей супруги уже работает.
Димка стоял белый, как стена. Переводил взгляд с меня на заведующую, с заведующей на конверт.
— Это… это неправда, — прошептал он. — Ты не могла… Ты же дома сидела!
— Я не сидела, — ответила я. — Я думала. И готовилась. А ты был занят. Своей Мариной, своей карьерой, своей злостью.
Он хотел что-то сказать, но заведующая взяла его под локоть и вывела в коридор. Дверь закрылась. Стало тихо.
Я прижала дочку к груди. Она сосала молоко и посапывала. В окно светило солнце, первые весенние лучи падали на одеяло, на маленькие пальчики, на мои руки.
Через полчаса пришла медсестра.
— Анна, там к вам пришли. Женщина, говорит, крёстная.
Я кивнула. В палату вошла тётя Люба, мамина подруга, та самая, что помогла с дядей Лёшей. В руках она держала старую фотографию в потёртой рамке.
— Анюта, — сказала она тихо. — Я нашла это у тебя в бумагах, когда порядок наводила. Думаю, тебе надо.
Я взяла фотографию. Мама. Молодая, лет двадцати пяти, в лёгком платье, счастливая. На шее — тот самый кулон с сапфиром. Рядом с ней стоял мужчина, молодой, красивый. Я узнала его. Свёкор. Элеонора Павловна была права — разные миры. Но на этой фотографии они были вместе.
— Она его любила, — сказала тётя Люба. — А он выбрал деньги. И всю жизнь потом жалел. Димка, наверное, отца копирует, сам не понимая зачем. Та же история, те же грабли.
Я смотрела на фотографию и думала о том, что цикл действительно замкнулся. Но у моей дочери будет другой сценарий. Она вырастет не в доме, где маму называют домработницей. Она вырастет со мной. И однажды, когда она спросит про отца, я расскажу ей эту историю. Без злости, без ненависти. Просто как урок.
В коридоре слышались голоса, шаги, где-то плакал новорождённый. Я поцеловала дочку в макушку и закрыла глаза.
Всё только начинается.