Сорок лет Валентина Николаевна знала своего мужа как человека предсказуемого. Не в плохом смысле — просто понятного, как любимая книга, которую читала уже столько раз, что помнишь наизусть даже номера страниц. Игорь Семёнович вставал в половину седьмого, пил чай с двумя ложками сахара, читал газету — сначала спортивный раздел, потом всё остальное, — уходил на работу ровно в восемь и возвращался около шести. Сорок лет. Ни разу не сбился.
Поэтому когда в начале марта он вышел на пенсию, Валентина Николаевна испытала нечто среднее между радостью и лёгким беспокойством. Радость понятна — муж наконец-то дома, можно вместе съездить на дачу пораньше, починить наконец ту злосчастную полку в коридоре, которая висела криво уже третий год. А беспокойство — ну, это тоже понятно любой женщине, чей муж выходит на пенсию. Сорок лет человек куда-то уходил с утра. И вдруг — никуда.
Первые две недели всё шло именно так, как Валентина Николаевна и предполагала. Игорь Семёнович вставал в привычные полседьмого, пил чай, читал газету и смотрел в окно с задумчивым видом человека, которому некуда торопиться, но он ещё не совсем в это верит. Полку починил на третий день — аккуратно, с уровнем, даже покрасил заодно. Валентина Николаевна похвалила, он покивал с достоинством и снова пошёл смотреть в окно.
— Игорь, может, съездим на рынок? — предложила она как-то утром.
— Давай, — согласился он.
На рынке он шёл за ней, нёс сумки и молчал. На обратном пути тоже молчал. Дома сел на диван, взял пульт и включил телевизор.
Это повторялось несколько дней подряд. Валентина Николаевна пробовала звать его на прогулку — шёл. Предлагала сходить в кино — соглашался. Спрашивала, чем бы он хотел заняться, — пожимал плечами и говорил, что всем доволен.
Всем доволен. Сидит на диване и доволен.
Подруга Людмила, у которой муж вышел на пенсию тремя годами раньше, предупреждала:
— Валь, главное — первый год пережить. Они первый год как потерянные ходят. Потом или находят себе занятие, или так и остаются на диване навсегда.
— А твой Коля что выбрал? — спросила тогда Валентина Николаевна.
— Коля выбрал рыбалку, — вздохнула Людмила. — С апреля по октябрь его дома нет. Зато с ноября по март — есть, и это... ну, тоже не подарок.
Валентина Николаевна тогда посмеялась. Теперь понимала, что смеялась зря.
Перемены начались в середине апреля — совершенно внезапно и ниоткуда, как это обычно и бывает с переменами.
В пятницу вечером Игорь Семёнович пришёл с прогулки — он теперь гулял каждый день по часу, это было единственное твёрдое расписание в его новой жизни — и с порога сказал:
— Валь, я записался на курсы.
Валентина Николаевна в тот момент раскатывала тесто и не сразу обернулась.
— На какие курсы?
— Акварель.
Скалка остановилась.
— Что?
— Акварель, — повторил он спокойно, снимая куртку. — Рисование акварелью. Тут в доме культуры открылась группа, по вторникам и четвергам. Я шёл мимо, увидел объявление. Решил — почему нет.
Валентина Николаевна медленно повернулась и посмотрела на мужа. Игорь Семёнович сорок лет проработал технологом на заводе. Человек болтов, чертежей, производственных планов и совещаний по технике безопасности. О каком-либо интересе к живописи за эти сорок лет не было сказано ни слова — ни разу, ни намёком.
— Ты рисовал когда-нибудь?
— В школе, на уроках изо.
— И как?
— Тройка, — сказал он и пошёл мыть руки.
Разговор на этом закончился. Валентина Николаевна стояла над тестом и думала, что, может, это и хорошо. Занятие — уже лучше, чем диван. Пусть рисует.
На первое занятие Игорь Семёнович собирался основательно. Он съездил в магазин товаров для рисования и вернулся с пакетом, из которого извлёк краски, три вида кистей, специальную бумагу, палитру и что-то ещё, завёрнутое в пупырчатую плёнку.
— Это что? — спросила Валентина Николаевна.
— Этюдник.
— Зачем этюдник?
— Преподаватель в объявлении написал, что желательно иметь.
— Игорь, ты ещё ни разу не был на занятии.
— Ну и что, — сказал он рассудительно. — Раз иду — надо идти с нормальным оборудованием.
Это было очень по-игоревски. На завод он тоже всегда приходил с полным набором всего необходимого. Порядок в инструментах — половина работы, говорил он всю жизнь.
С первого занятия он вернулся молчаливый, но с каким-то другим молчанием — не пустым, как в последние месяцы, а наполненным. Сел ужинать, поел, потом сказал:
— Там интересно.
— Что делали?
— Пока простые вещи. Учились класть краску. Там ещё есть одна женщина из нашего дома, Зинаида Аркадьевна, ты её знаешь, наверное.
— Это которая с третьего этажа?
— Она самая. Она уже второй год ходит. Говорит, главное — не бояться испортить лист.
Валентина Николаевна кивнула. Хорошо, что интересно. Хорошо, что ходит. Даже Зинаида Аркадьевна с третьего этажа — и та хорошо, компания всё-таки.
К концу апреля в их квартире появились первые рисунки. Игорь Семёнович приносил их домой с занятий в специальной папке, раскладывал на столе и рассматривал критически, чуть склонив голову. Яблоко на белом фоне. Ваза с одним цветком. Что-то неопределённо синее, что он назвал «небо с облаками».
— Как тебе? — спросил он, показывая яблоко.
Валентина Николаевна смотрела на рисунок честно и думала, что яблоко больше похоже на помидор, но что-то в нём всё равно было живое — какая-то искренность, что ли.
— Хорошее яблоко, — сказала она.
— Кривое, — возразил он без расстройства. — Но Марина Васильевна говорит, что для начала нормально.
— Марина Васильевна — это преподаватель?
— Да. Она раньше в художественном училище работала. Строгая, но объясняет хорошо.
Занятия продолжались. Рисунки прибавлялись. На холодильнике появился первый магнитик — держал очередное яблоко, уже более округлое, чем первое.
А потом случился май, и всё стало значительно интереснее.
В начале мая Игорь Семёнович пришёл с занятий и сообщил, что их группа будет рисовать пленэр.
— Что будет? — переспросила Валентина Николаевна.
— Пленэр. Это когда рисуют на воздухе. С натуры.
— И где?
— В парке. В субботу, с утра.
Это само по себе было не удивительно. Удивительным стало то, что в пятницу вечером Игорь Семёнович погладил рубашку и долго выбирал между двумя парами брюк. Потом спросил у Валентины Николаевны, какая, по её мнению, лучше.
Она назвала серые.
— Думаешь? — он посмотрел на серые задумчиво.
— Игорь, вы идёте рисовать в парк, а не на приём к губернатору.
— Ну и что. Всё равно надо выглядеть прилично.
Он надел серые брюки, белую рубашку и взял этюдник. Ушёл в половину десятого с таким видом, будто шёл на серьёзное дело, и Валентина Николаевна долго смотрела ему вслед из окна — немного растерянно и почему-то с улыбкой.
Вернулся он в час дня, раскрасневшийся и явно в хорошем настроении.
— Нарисовал берёзы, — сообщил он с порога. — Марина Васильевна сказала, что перспектива неплохая. Для второго месяца — вообще хорошо.
— Покажешь?
Берёзы были узнаваемыми берёзами. Это уже был прогресс по сравнению с яблоком-помидором.
— Хорошие берёзы, — сказала Валентина Николаевна искренне.
— Зинаида Аркадьевна сказала то же самое, — ответил он и пошёл переодеваться.
Зинаида Аркадьевна с третьего этажа стала упоминаться всё чаще. То она принесла на занятие свои старые кисти и отдала всем желающим. То объяснила Игорю Семёновичу, как разводить краску правильной консистенции, — Марина Васильевна объяснила тоже, но у Зинаиды Аркадьевны получилось доходчивее. То они шли с занятий вместе, потому что дом один, и обсуждали по дороге технику работы с тенью.
Валентина Николаевна пока не придавала этому особого значения. Зинаида Аркадьевна была женщиной лет шестидесяти пяти, вдовой, тихой и интеллигентной — они с Валентиной Николаевной раскланивались в подъезде, но ближе знакомы не были. Ничего странного в том, что два человека из одного дома идут вместе с занятий и разговаривают.
Странным стало другое.
В один из вечеров Игорь Семёнович сидел за кухонным столом и что-то писал в маленьком блокноте. Валентина Николаевна прошла мимо, заглянула через плечо и увидела список. Список был длинный, написан аккуратным столбиком, и в нём значились: «тыква», «старый велосипед», «натюрморт с самоваром», «кот», «закат над рекой», «городской дворик», «лодки», «яблоня в цвету».
— Что это? — спросила она.
— Список того, что хочу нарисовать, — ответил он, не отрываясь от блокнота.
— А кот чей?
— Пока не знаю. Найду подходящего.
Валентина Николаевна постояла немного и пошла в комнату. Там она позвонила Людмиле.
— Люда, у тебя Коля когда на рыбалку первый раз поехал, он список рыбы составлял?
— Какой список?
— Ну, список — что хочет поймать.
— Господи, Валь, нет. Он просто брал удочку и ехал. А что?
— Ничего, просто спросила, — сказала Валентина Николаевна.
Список, впрочем, оказался только началом.
В июне выяснилось, что Игорь Семёнович купил специальный журнал для художников — толстый, с глянцевыми страницами, полный репродукций и статей о технике. Журнал он читал вдумчиво, иногда загибал страницы, иногда делал пометки карандашом на полях. Однажды Валентина Николаевна увидела, что он смотрит что-то в телефоне, — наклонилась и прочитала: «уроки акварели для начинающих».
— В интернете учишься?
— Дополнительно, — сказал он серьёзно. — Марина Васильевна хороший преподаватель, но там занятие два часа в неделю. Маловато.
Маловато ему. Человеку, который три месяца назад сидел на диване и смотрел в окно.
Рисунков в квартире становилось больше. Они лежали в папках, стояли прислонёнными к стене в кабинете, один — тот самый, с берёзами — висел на стене в коридоре в рамочке. Рамочку Игорь Семёнович выбирал в магазине минут двадцать, что Валентину Николаевну немного удивило, потому что обычно он выбирал вещи быстро и без колебаний.
— Эта или вот эта? — спрашивал он, держа в каждой руке по рамке.
— Игорь, они почти одинаковые.
— Не одинаковые. У этой багет чуть теплее по тону. Марина Васильевна говорит, что к пейзажу лучше тёплый багет.
Валентина Николаевна посмотрела на обе рамки, потом на мужа и подумала, что жизнь — это всё-таки очень непредсказуемая штука.
К июлю ситуация приобрела вовсе неожиданный оборот.
Однажды в субботу утром, когда Валентина Николаевна собиралась на рынок, в дверь позвонили. На пороге стояла Зинаида Аркадьевна с небольшим свёртком.
— Добрый день, Валентина Николаевна. Я на минуточку — хотела вот передать Игорю Семёновичу, обещала на прошлой неделе.
Она протянула свёрток. Внутри, как выяснилось, была книга — старая, потрёпанная, с надписью на обложке «Акварель. Техника и практика».
— Это у меня от мужа осталась, он в молодости увлекался. Думаю, Игорю Семёновичу пригодится — там очень подробно про работу с мокрой бумагой.
— Спасибо, — сказала Валентина Николаевна. — Он сейчас на прогулке, но я передам.
Зинаида Аркадьевна кивнула с улыбкой и ушла. Валентина Николаевна закрыла дверь, постояла с книгой в руках и отметила про себя, что Зинаида Аркадьевна в субботу утром была в хорошем платье и с уложенными волосами.
Просто наблюдение. Без выводов.
Выводы пришли чуть позже, когда Игорь Семёнович вернулся с прогулки и увидел книгу.
— О, — сказал он, и лицо у него стало такое, каким оно не бывало уже очень давно. Почти как в молодости — живое, заинтересованное, с этой его привычной вертикальной морщиной между бровей, которая появлялась только тогда, когда его что-то по-настоящему занимало.
— Зинаида Аркадьевна заходила, — сказала Валентина Николаевна.
— Она говорила, что принесёт. Хорошая книга, я видел у неё на занятии. — Он уже листал страницы. — Тут про лессировку есть, а Марина Васильевна только вскользь упоминала.
— Игорь.
— Мм?
— Ничего, — сказала Валентина Николаевна. — Просто Игорь.
Он поднял взгляд — немного рассеянный, потому что голова его была уже в лессировке.
— Что-то случилось?
— Нет. Всё хорошо.
Она пошла на рынок. По дороге позвонила Людмиле.
— Люда, скажи мне честно. Когда Коля увлёкся рыбалкой, у него в группе были женщины?
Людмила засмеялась — коротко, понимающе.
— Валь, у вас в группе по рисованию женщин больше, чем мужчин. Это же художественный кружок, не секция бокса.
— Я знаю.
— Там есть какая-то конкретная?
— Зинаида Аркадьевна с третьего этажа. Она вдова. Принесла ему книгу.
— Книгу по рисованию?
— Книгу по рисованию.
Людмила помолчала секунду.
— Ну, Валь... книга по рисованию — это же не записка с объяснением.
— Я знаю, — сказала Валентина Николаевна. — Просто говорю.
Дома она поставила пакеты на кухню, разобрала покупки и поймала себя на том, что в последний раз вот так думала о постороннем человеке в применении к Игорю — никогда. Сорок лет — и никогда. Это само по себе было странно.
Вечером она взяла альбом с рисунками мужа, которые он складывал в папки, и стала рассматривать. Их накопилось уже порядочно — штук сорок, наверное, за три с лишним месяца. Яблоки и вазы с самого начала. Потом берёзы и река. Потом городские дворики — там угадывался их район, старые пятиэтажки, деревья. Один рисунок — кот на подоконнике, серый, пушистый, нарисованный очень живо, с характером.
— Чей кот? — спросила Валентина Николаевна, когда Игорь Семёнович зашёл на кухню.
— Зинаиды Аркадьевны.
— Ты был у неё дома?
— Нет, она принесла его на занятие в переноске. Марина Васильевна разрешила — для практики. Кот сидел на подоконнике в классе и спал весь урок, очень удобная натура.
Валентина Николаевна посмотрела на кота. Кот смотрел в ответ с рисунка с полным безразличием ко всему происходящему.
— Красивый кот.
— Имя — Рафаэль, — сказал Игорь Семёнович.
— Что?
— Кота зовут Рафаэль. Зинаида Аркадьевна в молодости преподавала историю искусств. Назвала в честь художника.
Валентина Николаевна закрыла папку.
— Игорь, — сказала она, — я хочу тебя спросить кое-что.
Он сел напротив и посмотрел на неё внимательно. Это было хорошо — внимательно. Значит, слышит.
— Ты как себя чувствуешь? В смысле вообще. С тех пор как на пенсию вышел.
— Нормально, — сказал он. — Даже лучше, чем ожидал. Сначала было странно — привык куда-то идти с утра, а тут некуда. А теперь — есть куда.
— На рисование.
— И на рисование, и вообще. Валь, я понял одну вещь. Я сорок лет ходил на работу и думал, что это и есть жизнь. А оказывается, работа — это часть жизни. Причём не самая главная.
Валентина Николаевна смотрела на него. Игорь Семёнович говорил это так, будто открыл какой-то важный закон — спокойно и уверенно.
— А Зинаида Аркадьевна? — спросила она.
— Что Зинаида Аркадьевна?
— Она тоже часть жизни?
Он смотрел на неё секунды три — молча, чуть нахмурившись. Потом лицо у него изменилось, и Валентина Николаевна узнала это выражение — оно появлялось, когда он наконец понимал, о чём речь, и не знал, смеяться или нет.
— Валь, — сказал он медленно, — ты сейчас серьёзно?
— Просто спрашиваю.
— Она принесла мне книгу. Мы ходим с одного занятия домой, потому что нам по пути. Ей семьдесят лет, Валь. Семьдесят.
— Я не говорю, что ты...
— Семьдесят лет, — повторил он. — У неё кот Рафаэль и плохое колено. Она рассказывает мне про художников, потому что я вообще ничего не знал, а она преподавала. Это называется — человек помогает.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Иначе бы не спрашивала.
Они помолчали. За окном был тихий июльский вечер, по кухне тянулся запах чая, и где-то во дворе смеялись дети.
— Ты бы лучше тоже записалась, — сказал вдруг Игорь Семёнович.
— Куда?
— На рисование. Там ещё места есть, Марина Васильевна говорила. По средам есть группа для тех, кто совсем с нуля.
— Игорь, я никогда в жизни не рисовала.
— Я тоже. Тройка в школе — весь мой опыт. Ничего страшного.
Валентина Николаевна смотрела на мужа. Что-то в нём за эти несколько месяцев действительно изменилось — не сильно, не драматично, но ощутимо. Пропала та тихая пустота, которая поселилась в нём после завода. Взгляд стал другим — не рассеянным, как в первые недели пенсии, а сосредоточенным, живым.
— Подумаю, — сказала она.
— Думай, — согласился он и встал. — Я пойду ещё немного порисую, пока светло. Хочу попробовать один приём с мокрой бумагой.
Он ушёл в кабинет, и оттуда вскоре послышалось тихое шуршание — это он раскладывал краски.
Звонить Людмиле Валентина Николаевна не стала. Что-то сказать вслух было сложно — это был один из тех разговоров с самой собой, которые лучше вести без свидетелей. В итоге она пришла к выводу, который и без того был очевиден с самого начала: ничего не происходит, происходит только то, что муж нашёл себе занятие, а она разволновалась на пустом месте. Бывает.
В среду она позвонила в дом культуры и записалась на группу для начинающих.
Первое занятие было в следующую среду. Марина Васильевна оказалась невысокой энергичной женщиной лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и голосом человека, привыкшего объяснять.
— Не бойтесь испортить бумагу, — сказал она в первые же пять минут. — Бумага не обижается. Главное — не бояться.
Рядом с Валентиной Николаевной сидела женщина приятной наружности, которая представилась Тамарой. Они разговорились — оказалось, Тамара тоже пришла впервые, тоже по совету мужа, тоже чтобы занять время.
— Мой на даче теперь пропадает, — рассказывала Тамара вполголоса, пока они разводили краску. — С утра до вечера. Приедет, поест и молчит. Я уже все сериалы пересмотрела.
— А давно на пенсии?
— Полгода. Говорит, на даче думается. Раньше думать было некогда.
— Мой рисует, — сказала Валентина Николаевна.
— Рисует?! — Тамара посмотрела с искренним восхищением. — Как это вообще получилось?
— Мимо шёл, увидел объявление. Решил — почему нет.
— Надо же. — Тамара вздохнула. — Вот у кого характер.
На первом занятии Валентина Николаевна нарисовала яблоко. Оно вышло неровным, немного квадратным с одной стороны и совершенно не яблочного цвета — скорее оранжевым, чем красным. Марина Васильевна подошла, посмотрела и сказала:
— Хорошее начало. Форма почувствована.
Дома Валентина Николаевна положила рисунок на стол.
Игорь Семёнович подошёл, наклонился, долго смотрел.
— Яблоко?
— Яблоко.
— Марина Васильевна что сказала?
— Что форма почувствована.
— О, — сказал он уважительно. — Это хорошо. Мне она такого не говорила до третьего месяца.
— Значит, у меня способности, — сказала Валентина Николаевна.
— Значит, способности.
Они оба смотрели на оранжевое квадратное яблоко. Потом Игорь Семёнович выпрямился и сказал:
— Повесим рядом с берёзами?
— Рано ещё.
— Ну, как скажешь. Пусть пока на холодильнике.
Он прикрепил рисунок магнитиком — рядом с его собственным, тем, что висел с первого месяца занятий.
Два яблока на холодильнике. Одно его, одно её. Оба кривые, оба совершенно живые.
Людмиле Валентина Николаевна позвонила в тот же вечер.
— Люда, я записалась на акварель.
— Да ты что! — Людмила, кажется, искренне обрадовалась. — И как?
— Нарисовала яблоко.
— Похоже?
— Не очень. Но Марина Васильевна говорит, что форма почувствована.
— Это хорошо?
— Это, говорят, хорошо.
— Ну вот, — сказала Людмила довольно. — А ты боялась. А я тебе говорила — главное, пережить первый год.
— Ты говорила совсем другое.
— Говорила — «найдут себе занятие или останутся на диване». Нашли. Оба. Это и есть хорошо.
Валентина Николаевна засмеялась и согласилась. И вправду хорошо.
На следующей неделе они шли с занятий вместе — она со среды, он с четверга, случайно встретились в подъезде. Оба с папками под мышкой. Она только что с занятий, он только поднялся.
— Что сегодня делала? — спросил он.
— Ромашки. Марина Васильевна говорит, что цветы — хорошая тренировка для мелкой техники.
— Покажешь?
— Покажу.
Они поднялись в лифте, и он всю дорогу смотрел на её папку с тем самым выражением — живым и заинтересованным, с морщиной между бровей.
Дома она достала ромашки, положила на стол.
Он смотрел долго. Потом сказал:
— Знаешь, у тебя лёгкость есть. Я так не умею — у меня всё плотнее выходит. А тут воздух чувствуется.
— Марина Васильевна сказала, что надо поработать над центром цветка.
— Над центром у всех сначала не выходит, — сказал он и пошёл ставить чайник.
Валентина Николаевна смотрела на ромашки. Воздух, значит. Она подумала, что не слышала такого слова от него лет тридцать, наверное. Воздух. И сказано было совершенно обычно, просто так — как «хороший борщ» или «дождь собирается».
На холодильнике к тому времени уже не хватало места. Рисунки переехали на специальную верёвочку, которую Игорь Семёнович натянул вдоль стены в коридоре и прикрепил к ней работы прищепками — свои и её, вперемешку.
Зинаида Аркадьевна с третьего этажа встретила Валентину Николаевну в подъезде в конце августа и обрадовалась совершенно искренне.
— Слышала, вы тоже записались к Марине Васильевне! Это же замечательно! Игорь Семёнович говорил — не знаю, говорит, уговорю ли.
— Уговорил, — сказала Валентина Николаевна.
— Он очень способный ученик, знаете. Марина Васильевна на занятии как-то сказала — редко видит такое упорство у взрослых людей.
— Да, он такой, — согласилась Валентина Николаевна. — Раз взялся — доводит до конца.
— Вы, наверное, очень его поддерживаете.
— Стараюсь, — сказала она.
Это была правда. Просто она поняла это только сейчас, стоя в подъезде с Зинаидой Аркадьевной. Она не мешала. Не говорила, что это несерьёзно, не удивлялась вслух, зачем человеку на пенсии этюдник. Просто смотрела на рисунки и говорила «хорошее яблоко». Может, это и называется — поддерживать.
В сентябре Марина Васильевна объявила, что в ноябре в доме культуры будет небольшая выставка работ обеих групп. Все желающие могут выбрать по два рисунка.
Игорь Семёнович выбирал свои долго и основательно — разложил на столе всё, что накопилось, и ходил вокруг с задумчивым видом.
— Берёзы и кот, — сказал он наконец.
— Почему именно они?
— Берёзы — потому что первый настоящий пейзаж. А кот... кот живой получился. Сам не знаю почему, но когда рисовал — думал только о нём, ни о чём постороннем. Марина Васильевна говорит, что это называется состояние потока.
— Состояние потока, — повторила Валентина Николаевна. — Надо же.
— Ты смеёшься.
— Нет. Я думаю, что надо же.
— А ты что выберешь?
Она выбрала ромашки — те самые, с воздухом — и ещё один рисунок, сделанный совсем недавно: старый двор, деревянная скамейка, большое дерево. Двор был настоящий, из их района, она рисовала с натуры в один из тёплых сентябрьских дней.
— Этот хороший, — сказал Игорь Семёнович, рассматривая двор. — У тебя пространство получается.
— У тебя тоже уже получается.
— У меня пока нет. Над этим работаю.
Выставка открылась в первую субботу ноября. Небольшой зал в доме культуры, рисунки на стенах, несколько рядов стульев. Пришли родственники, соседи, просто любопытные. Зинаида Аркадьевна была в том же хорошем платье, что в субботу утром — Валентина Николаевна узнала его и про себя улыбнулась своим же мыслям.
Кот Рафаэль висел между берёзами Игоря Семёновича и чьим-то натюрмортом с яблоками — уже чужими, не их. Рядом с котом — табличка с именем автора.
Соседка из соседнего подъезда, Нина Павловна, долго стояла перед котом.
— Это ваш муж нарисовал? — спросила она у Валентины Николаевны.
— Мой.
— Надо же. — Нина Павловна покачала головой. — А он всегда так умел?
— Нет, — сказала Валентина Николаевна. — С апреля умеет.
Нина Павловна посмотрела на неё с таким видом, будто это была самая удивительная вещь из всего, что она слышала в этом году.
Валентина Николаевна, если честно, была с ней полностью согласна.
На обратном пути они шли пешком — недалеко, минут десять. Игорь Семёнович нёс свёрнутые в трубочку рисунки, которые забрали с выставки, и молчал. Но это было то самое молчание — наполненное, не пустое.
— Игорь, — сказала она, — а ты доволен?
— Чем именно?
— Всем. Пенсией. Рисованием. Вот этим.
Он подумал секунды три.
— Знаешь, да. Не ожидал, что так получится, но доволен. Даже странно — сорок лет казалось, что главное это завод. А оказывается...
— Что?
— Оказывается, главное — вот это. — Он чуть шевельнул трубочкой с рисунками. — Когда делаешь что-то, и оно твоё. Не план, не норма, не отчёт. Просто твоё.
Валентина Николаевна кивнула. Она думала о своих ромашках с воздухом и понимала, что знает, о чём он говорит.
— Слушай, — сказал вдруг Игорь Семёнович, — а давай возьмём кота.
— Что?
— Кота. Рафаэль — это же кот породы. А обычный дворовый кот, рыжий или серый — я бы с удовольствием нарисовал. Живая натура дома, это другое совсем.
— Игорь, мы никогда не держали кошек.
— Никогда не рисовали тоже. И ничего.
Валентина Николаевна остановилась. Посмотрела на мужа. Он стоял с рисунками под мышкой и смотрел на неё с самым серьёзным видом.
— Ты хочешь завести кота ради натуры?
— Ну, не только ради натуры. Составит компанию. Коты — они спокойные.
— Коты царапаются, просятся гулять и орут по ночам.
— Некоторые орут, — согласился он. — Надо выбирать правильного.
Валентина Николаевна посмотрела в осеннее небо, потом на мужа, потом снова в небо.
— Значит, весной вышел на пенсию, завёл этюдник и кисти, записался на рисование, выставился в доме культуры, — сказала она медленно. — Теперь хочет кота.
— Именно.
— Людмила мне говорила, что её Коля на рыбалку ездит.
— Ну и что?
— Ничего. Просто коты лучше рыбалки, — сказала Валентина Николаевна. — Рыбалка не даётся погладить.
Игорь Семёнович улыбнулся — широко, немного смущённо, совсем по-молодому.
— Значит, кот?
— Значит, кот, — сказала Валентина Николаевна. — Но выбираю я.
— Договорились.
Они пошли дальше. Игорь Семёнович уже рассказывал, что серый кот будет лучше рыжего с точки зрения цветовых задач — серый даёт больше оттенков, с ним интереснее работать.
Валентина Николаевна слушала про оттенки серого и думала, что сорок лет она знала мужа как человека предсказуемого.
Оказалось — недостаточно хорошо знала. И это, пожалуй, было лучшей новостью за весь год.