Тьма была — хоть глаз выколи. Только фары «Беларуса» и пробивали эту черноту двумя жидкими лучами. Степан Степаныч, или попросту Степаныч, как звали его в деревне все — от мала до велика, вел трактор домой. Дело было к полуночи, суббота, душа пела.
С утра он уехал на дальнюю ферму, к знакомому фермеру, помочь с ремонтом старого зернотока. Работа спорилась, фермер оказался мужиком душевным, и к вечеру, когда работа была сделана, позвал: «Степаныч, пойдем, опрокинем по маленькой. Заслужил». Ну как откажешь? Посидели хорошо. Мужики собрались свои, деревенские, кто с фермы, кто с соседнего хутора. Разговоры разговаривали, вспоминали молодость, кто на чем пахал, кто какие урожаи собирал. Водка лилась рекой, закуска была простая, но сытная — сало, огурцы соленые, картошка вареная с укропом.
Степаныч пил в меру, как всегда. Но годы уже не те, что в тридцать. Под шестьдесят-то организм по-другому реагирует. Однако держался он молодцом, ни единым мускулом не выдавая, что внутри уже немного шумит.
— Степаныч, может, останешься? — предлагал фермер. — Куда на ночь глядя? Переночуешь, утром поедешь.
— Не, мужики, — уперся Степаныч. — Меня дома ждут. Нюра моя с ума сойдет, если не вернусь. Да и трактор во дворе должен быть. Привычка.
Попрощались, похлопали друг друга по плечам, и Степаныч полез в кабину. Мотор завелся с пол-оборота — старый друг, МТЗ-80, никогда не подводил, если по-человечески с ним обращаться. Степаныч включил фары, сдал назад, развернулся и покатил по проселку к шоссе.
Дорога до шоссе была километров пять — грунтовка, разбитая лесовозами, с глубокими колеями, но Степаныч знал ее как свои пять пальцев. Проехал не спеша, аккуратно объезжая ямы, и вырулил на асфальт. Тут уже можно было и прибавить газу. Ровная дорога, ни души, только звезды над головой да черный лес по сторонам.
Трактор тарахтел ровно, убаюкивающе. Степаныч ехал и думал о своем. О том, что завтра воскресенье, можно поспать подольше, потом сходить в баню, потом Нюра обещала пирожков напечь с капустой. Хорошо. Дом — это хорошо.
До деревни оставалось километров пятнадцать. Нужно было свернуть с шоссе на проселок, который срезал напрямик через поля. Этот проселок Степаныч тоже знал хорошо — каждый бугорок, каждый поворот. Но сейчас, в темноте, да еще после посиделок, глазомер немного подводил.
Он сбавил скорость, включил поворот (хотя поворотник на тракторе давно не работал, просто рукой махнул в окно — для порядка) и съехал с асфальта на грунтовку. И тут же почувствовал неладное. Колея была не та. Разъезженная, глубокая, с острыми краями. Видимо, недавно тут лесовозы прошли и продавили так, что обычной дороги не осталось — одни промоины.
Степаныч выругался про себя, но делать нечего — назад не сдашь, разворачиваться на узкой дороге рискованно. Решил ехать дальше, аккуратно, на первой передаче.
Он ехал, вцепившись в баранку, вглядываясь в темноту. Фары выхватывали кусок грязи, корни деревьев, выступающие из земли, и бесконечную стену леса справа. Слева было поле, но в темноте его не разглядеть.
И тут случилось то, чего Степаныч никак не ожидал. Левое переднее колесо вдруг провалилось в пустоту. Оказывается, дожди размыли край дороги, и под тонким слоем грунта был обрыв — старый, заросший травой, но глубокий. Трактор резко накренился влево. Степаныч попытался выкрутить руль вправо, дать газу, выскочить, но было поздно.
Машина покатилась вниз. Медленно, но неумолимо. Степаныч успел подумать: «Вот дурак, надо было остаться у фермера», и в следующую секунду мир перевернулся.
Удар был страшный. Трактор перевернулся на крышу и, как показалось Степанычу, продолжал куда-то ехать, скрежеща железом по земле. В ушах стоял звон, в глазах потемнело. А потом наступила тишина.
Крыша кабины сплющилась мгновенно. Старый, проржавевший металл не выдержал веса многотонной машины. Степаныч оказался зажат между сиденьем и смятой крышей, придавленный весом собственного трактора.
Он не сразу понял, что произошло. Попытался пошевелить рукой — не смог. Ног тоже не чувствовал. Только голову мог повернуть чуть-чуть и увидеть, что переднее стекло выбито, и в дыру виден кусок ночного неба с редкими звездами.
«Вот и всё», — подумал Степаныч почему-то спокойно. — «Вот и доездился».
Боли не было. Странное дело — нигде не болело. Только тяжесть давила на грудь, не давая вздохнуть полной грудью. И тишина. Только где-то далеко, в лесу, ухнула сова.
Степаныч вспомнил Нюру. Как она ждет его дома, наверное, уже не спит, ворочается, прислушивается, не затарахтит ли трактор за окном. Как она утром пирожки будет печь и выглядывать в окно. А он не приедет.
Вспомнил сына, который в городе живет, редко приезжает. Внуков вспомнил, маленьких, которые на трактор залезали, когда он во дворе стоял, и крутили баранку, изображая шоферов.
«Господи, — подумал Степаныч. — Неужели это и есть смерть? Вот так — глупо, по пьяни, в канаве, как собака?»
Холод начал пробираться под одежду. Ночь была осенняя, сырая. Степаныч чувствовал, как холодная земля отнимает последнее тепло. Он попытался крикнуть, позвать на помощь, но из горла вырвался только слабый хрип. Кто услышит в глухом лесу, на проселке, где ни души до самого утра?
Он закрыл глаза и провалился в темноту.
---
Утром его нашли грибники. Старик и старуха из соседней деревни пошли пораньше, пока роса, за опятами. Увидели съехавший в кювет трактор, перевернутый на крышу, подбежали. А из разбитого стекла торчит рука, неподвижная, серая.
Старуха заголосила, старик побежал в деревню вызывать спасателей.
Приехали через час. Долго возились, поднимали трактор краном. Когда перевернули и вытащили Степаныча, он был еще жив. Чудом жив, сказали врачи. Крыша кабины продавилась, но создала подобие воздушной подушки, и Степаныч оказался в ловушке, но не раздавлен насмерть. Переломы, ушибы, сотрясение, но жить будет.
В больнице, когда Степаныч пришел в себя, первое, что он спросил:
— А трактор?
Нюра, сидевшая рядом, всплеснула руками:
— Тьфу ты, дурак старый! Ты о тракторе думаешь? Ты сам-то как?
— Трактор как? — упрямо повторил Степаныч.
— Цел твой трактор, — вздохнула Нюра. — Крышу смяло, кабину всю покорежило, но движок работает. Мужики наши завели, своим ходом до деревни доехал. Во дворе стоит, ждет хозяина.
Степаныч закрыл глаза, и по щеке его покатилась слеза. То ли от боли, то ли от облегчения, что живы оба — и он, и его железный конь.
А через месяц, выписавшись из больницы, Степаныч первым делом пошел во двор. Трактор стоял на прежнем месте, грязный, помятый, с разбитой кабиной, но живой. Степаныч обошел его кругом, потрогал вмятины на крыше, заглянул внутрь, где на сиденье еще оставались следы крови.
— Ну что, брат, — сказал он тихо. — Доездились мы с тобой. Больше я за руль — ни ногой. Буду тебя теперь только ремонтировать. А ездить пусть молодые ездят.
Соседский парень, слышавший это, ухмыльнулся:
— Степаныч, да ты через месяц опять за баранку полезешь. Кто ж без трактора в деревне?
Степаныч посмотрел на него, на трактор, на небо над головой — чистое, осеннее, высокое — и ничего не ответил. Просто погладил облупившийся капот шершавой ладонью.
— Живые будем, — сказал он наконец. — И трактор починим. И дальше жить будем. А без трактора в деревне нельзя, это верно. Только теперь я осторожный буду. Как стеклышко.
Нюра выглянула из дома, позвала обедать. Степаныч еще раз похлопал трактор по капоту, повернулся и, прихрамывая, пошел к дому. А старый МТЗ-80 остался стоять во дворе, греться на солнышке, дожидаться, когда хозяин наберется сил и снова сядет за рычаги.
Потому что в деревне без трактора — никак. И без хозяина — тоже никак.