Как-то с детьми мы пошли в кино, а потом зашли на фудкорт.
Сели за освободившийся столик, на котором предшественники оставили свои подносы, и я ушла заказывать еду.
По возвращении выяснилось, что дочка машинально вынула перед едой зубную пластину и положила еë на поднос, который тут же убрали.
Чтобы оценить масштаб трагедии, надо знать, чего стоил в плане финансов и количества визитов к ортодонту этот похожий на бабочку кусок розового пластика с проволочками, потому, недолго думая, я поспешила к уборщику и объяснила ситуацию.
Уборщик спросил, сколько времени прошло с тех пор, как унесли поднос.
Десять минут, сказал он, это приблизительно шесть контейнеров, которые уже уехали на минус третий этаж, но вход посторонним туда запрещëн, заметил клининг-менеджер.
Минус третий этаж оказался жутковатым лиминальным помещением, цементным тоннелем с нависающим потолком на манер седьмого с половиной этажа в фильме "Быть Джоном Малковичем".
С ужасом думая, что мне предстоит извлечь содержимое шести огромных мусорных контейнеров, я надевала перчатки, чувствуя себя Остапом Бендером в поисках сокровищ.
По крайней мере, контейнеров не двенадцать, а шесть, думала я, к тому же, мне не нужно плыть в Пятигорск. Ограничимся не Провалом, а подвалом.
Не буду рассказывать, сколько времени мне понадобилось, но пластина таки нашлась в одном из контейнеров. Кажется, в пятом.
И, надо сказать, эти шесть контейнеров за десять минут небольшого по размерам фудкорта потрясли меня больше, чем если бы я встретила на минус третьем этаже Джона Малковича.
Каждый раз в кафе я теперь вспоминаю те контейнеры и с содроганием думаю, сколько же навязанного хлама создаëт нам призрачный комфорт.
И, главное, что этот хлам собой заменяет.
Не секрет, что товары сегодня производятся не только с тем, чтобы удовлетворить потребность в том или ином изделии, но и для того, чтобы просто приблизить срок новой покупки, не говоря уж о бесконечных лиминальных пространствах новых потребностей, которые достраиваются на ходу, как стены и здания в компьютерной игре.
Когда-то я работала продавцом элитной французской галантереи, а попросту говоря - торговала стоковыми сумками "Шанель" и "Гермес". Кроме того, у нас продавались разные выдуманные предметы типа зажима для денег - всë-таки нормальные люди деньги на такое зажимают без всяких приспособлений.
Для каждой сумки у нас была своя сказка, своя легенда.
Сумка должна была олицетворять счастье. «Chacun est l'artisan de sa fortune» - "Каждый сам кузнец своего счастья", я даже выучила эту фразу на французском. Настоящая легенда о кривоногом кузнеце здесь не годилась. Нет, нам кузнец не нужен, сказали мне.
Кузнеца мы как-то потом всë равно обыграли, не пропадать же котлеткам де-воляй.
Надо ли говорить, с каким упоением я цитировала мадам Коко, говоря, что женщину украшают три вещи: добродетель, маленькое чëрное платье и сумочка 2.55...
В красках я повествовала о том, как вымачивают телячью кожу, чтобы создать хьюмидор - ящик для хранения сигар, в котором поддерживается определëнная влажность и температура.
Была ещë гильотинка - вот на что способен язык - для обрезки сигар.
О, тут шли в ход и седые волосы Марии-Антуанетты, и цвет пепла, и любивший сигары Анджей Вайда, и, конечно, его "Пепел и алмаз", и...чего только не скажешь... Всë, как в его же фильме "Всë на продажу".
История французской революции, греческая мифология, поэзия...в ход шло абсолютно всë.
В девяностые как-то прочла в одном глянцевом журнале, что дорогие бутики в качестве продавцов предпочитают филологов.
Какая профанация, возмущалась я, сдувая пыль с рыжих французских буковок на буром Луи Вьютоне - это уже другая сказочная канва.
Луи Вьютон использует для производства сумок не кожу, а заменитель.
Нееееееет, ну чтоооооооо вы, это не кожзам - как вы могли подууууумать...
Это называется "канва" - основа на основе льна и хлопка, покрытая особым секретным составом. Это состав на основе запаха денег, в который добавляют полимеры и слëзы птицы Феникс.
Состав по цене железнодорожного состава.
Это позволяет вам двигаться всегда в лучшую сторону.
Чтобы быть незаменимой, надо всë время меняться, говаривала, поджав узенькие губки, мадам Коко.
Ну чем не парафраз слов Алисы в Стране чудес - "чтобы стоять на месте, надо всë время бежать".
В Стране чудес найдëтся поле для каждого, только монеты неси.
Для продажи одноразовых шприцов понадобилась афера, ой, легенда, помасштабнее - СПИД.
В пандемию, надо сказать, наварились, в основном, поставщики имбиря и масок. Ну и ещë провайдеры интернета.
Попросту говоря, производство товаров всегда закрывает, скорее, не наши потребности, а нужды производителей.
Наш любимый аспирин это вовсе не научная разработка.
Производители краски для ткани были обеспокоены тем, что после окрашивания остаëтся в больших количествах некий порошок - нельзя ли его продать по сходной цене?
Учëные сделали под козырëк и выяснили область возможного применения.
Мир узнал об аспирине.
Предметом продажи является абсолютно всë, включая саму продажу, это называется франшиза.
Само собой, сами деньги можно продавать тоже.
Тот, кто продаëт, управляет тем, кто это покупает, а тем, кто это продаëт, управляет тот, кто продаëт необходимость это покупать.
Чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сначала купить продать это ненужное, а для этого у нас денег есть.
В одном фильме маньяк, трепанировав череп жертвы, срезает часть кортекса, поджаривает его и даëт попробовать жертве.
По сути отец пропаганды, Эдвард Бернейс, поставив на службу маркетинга тëмные импульсы человека, сделал то же самое.
Эдвард решил продать что-нибудь ненужное и вспомнил, что у него завалялся совершенно уже никому не нужный дядюшка Зигмунд, открывший эти самые тëмные импульсы, управляющие человеком.
И, как горы белого неликвида повысили градус аптечных продаж, так и стоковое учение о бессознательном дядюшки Фрейда стало инструментом взлома покупательской способности человека.
С тех пор, как королевой продаж стала эмоция, исчезли любые ограничения для маркетинга.
Символом достатка стала не столько возможность купить нечто дорогое, сколько способность делать это перманентно.
Способность постоянно менять не только одежду и обувь, но даже то, что всегда было спутником нескольких поколений - например, мебели.
В старинную мебель и бриллианты зашить было не жалко.
Когда я впервые увидела Ореховую библиотеку Николая II с еë инкрустированными галереями, вдохнула удивительную смесь ароматов дерева, раздумий и холщовых переплëтов, эти ореховые хоры пели во мне ещë очень долго.
На протяжении истории человечества мебель носила печать добротности.
Компания ИКЕА внесла весомый вклад в создание одноразовой трëхаккордной мебели без излишеств.
Наречь "многоуважаемым шкафом" фанерные леса с поэтичным названием "Гнгнобст" получится вряд ли.
Нарния в нëм точно не уместится, ведь там расположилась Швеция.
В прежнюю эпоху к мебели относились с уважением, полировали и берегли. Слоников в ряд ставили. Кружевными салфетками покрывали.
Мир держался на слониках, которые держала неспешная черепаховая мебель.
Во времена Набокова, который называл Фрейда "венским карлой", было модно удалить все зубы полностью во избежание возможных проблем.
Во рту всë делалось гладко и ровно, не то что все эти ваши бифуркации корней.
Ну чем не Анджелина Джоли, удалившая превентивно свою грудь?
У меня ничего нет и я счастлив.
Хорошо тому живëтся, у кого одна нога, и штанина не порвëтся, и не надо сапога.
В советское время слоники и белые мандалы из ниток стали символом отсталости и мещанства. Их убрали, оставив прямые, как приговор суда, поверхности без резьбы и финтифлюшек.
Белые фарфоровые слоники, похожие на зубы, были безвозвратно удалены эпохой.
Мебель из прессованных опилок, покрытая сверху полосками "под дерево", симулякр, сменивший классические образцы, стал по сути тем же лиминальным переходом - но куда?
К такой мебели по инерции относились с трепетом - и она отвечала тем же, храня добытые потом и кровью фолианты и праздничный сервиз.
Лакированная советская мебель еще вступала в отношения с человеком и хранила память о нëм в виде папиллярных линий, старательно оттираемых, что подчëркивало пиетет по отношению к вещам настоящим.
Чего только не доверяли многоуважаемым сервантам и шкафам, они хранили многое - от обручальных колец до талонов на масло, они были сейфом и одновременно показателем достатка.
Затем наступила эра пластика и его производных, это был уже нарратив нарратива, какое-то одно сплошное пластидижитаторство (престидижитатор - это мастер манипуляций).
У вас какой пол? - Каменный "под дерево". А у вас? -
А у нас деревянный "под камень".
Детская подушка с рисунком "под мрамор", мягкая игрушка - пчела с головой акулы.
Если в обществе происходят какие-то процессы, то они, как плесень, неизбежно пронизывают всë насквозь, внутри и снаружи, развиваясь фракталами.
Например, если в моде фьюжн, эклектика, то это будет и в одежде, и в парфюмерии, и в кулинарии, и даже - в психологии.
По Юнгу это архетип Трикстера.
В одежде это будет вечернее платье с кроссовками, в парфюмерии - ароматы с запахом жжëной резины и фруктов, в кулинарии - сладкий коктейль с клубникой и болгарским перцем.
В психологии - ребëнок вместо взрослого, мужчина как женщина. Нелюбовь к родителям вместо традиционного пиетета.
Птички замяукали, кошечки захрюкали.
- У вас что, кран - не гнëтся?
- Нет.
- Ууууууууу.....
Всë изменяется не ради улучшения, а просто ради того, чтобы быть изменëнным. Средство становится целью.
Возможно, искусственно измененные состояния сознания и связанная с ними маркетинговая ниша это сюда же.
Нет ничего статичного, ничего постоянного - вечного.
Как в "Алисе в стране чудес" - нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте.
Софи Лорен пятьдесят лет пользовалась одной помадой, в смысле, помадой номер такой-то. Сегодня это трудновыполнимо. Раньше дама выбирала свой аромат духов и он становился еë визитной карточкой.
Чтобы найти полюбившийся мне несколько лет назад аромат "Alien", муж организовал почти детективную логистическую историю на три страны.
Важно не движение, а вайб.
Это перманентная культурная революция, как называет это философ Павел Щелин.
Когда предметы теряют константность, время мечется между своими двумя природами константности и переменности.
Так накануне финальной схватки героев в фильме мерцает электричество, символизируя неопределенность, борьбу миров.
То же касается и одноразовости - это ведь такое новое мещанство.
Если раньше нужны были стоящие на комоде слоники, то сейчас слоников олицетворяет сама смена слоников.
Ахиллес никогда не догонит черепаху, именно потому что бежит.
Пока некто оформляет покупку последнего айфона, на складе ждëт своего часа новый последний айфон.
И даже если у некта будет два "яблока", он никому его не отдаст, хоть дерись.
Убегая от рабства вещей "на века", мы попали в более серьëзное рабство убегания от рабства вещей, в рабство вещей одноразовых.
Любая революция и борьба с диктатурой всегда необходима лишь для установления новой, ещë более страшной, диктатуры.
Дракон умер - да здравствует Дракон.
Так, педофилы в двадцатые годы прошлого века взялись освобождать детей от родительского диктата и наказаний, чтобы уже в двадцатых годах века нынешнего ЮНЕСКО смогла защищать права детей на приватный секс-контент в интернете и право менять пол.
Борьба с достойными уважения предметами в конце обернулась борьбой с правом на предметы вообще.
Это пресловутое "У меня ничего нет, и я счастлив".
Тотальная атомизация как управляемый хаос для перехода в новый мир. Никаких связей, никакого багажа.
Правда, для "хозяев денег" всë остаëтся прежним: ореховая мебель работы Гамбса, школа мелом и деревянной доской, отсутствие гаджетов и старая мораль.
Некоторые считают, что управляющие этими процессами надсмотрщики всë равно постепенно, но развращаются, их ждëт та же участь, что и всех.
А для масс пока грядущая повестка такова: экология, социальное служение и роевое сознание, дивный новый мир.
Одноразовые стаканы, одноразовая одежда и даже отношения. Муж на час и суррогатное материнство можно отнести сюда же. Нужен вайб.
Даже пол стал предметом обновления.
Брак стремится к той же одноразовости - пошëл развëлся, всего делов-то, - как говорил Савелий Крамаров Леониду Куравлëву в фильме "Не может быть".
Вечно устаревающая техника, вечно обновляемый автомобиль и телефон.
Эта одноразовость касается и установок и ценностей, они меняются столь стремительно, что на их усвоение не остаëтся времени. Жизнь становится вечно движушейся чëрной лентой на кассе в магазине, шуршанием пакета под пиканье считывателя.
Пакет порвëтся ещë до того, как его донесут домой, но это не важно, главное, чтобы чëрная лента не останавливалась.
Стали анекдотом советские пакеты, которые люди стирали, но это и понятно, если судить по пакетам нынешним.
Как-то знакомая подарила мне невесть откуда взятую пачку пакетов из той поры.
Оказывается, я и сама забыла, какие они на самом деле были прочные. Их, действительно, можно было стирать.
История знает немало примеров одноразовых предметов: например, в старину у дворян обычные перчатки принято было носить всего один день, стираные перчатки были моветон.
Да и простые люди меняли лапти максимум через два-три дня.
Сегодня исчезло разграничение понятий, что может быть одноразовым, а что нет.
Постмодернистское мышление стирает все и всяческие границы.
Как говорится, деньги нужно использовать, а людей - любить. Смотри, не перепутай.
Мир одноразовости это мир перманентной сепарации, разделяющей, чтобы властвовать.
Разделение на сливки и обрат, на страты и касты, закручивание в вихрь сингулярности.
Это смешивание ради отделения.
Это мир, где грешные становятся ещë грешнее, а праведные - ещë праведнее.
Это время перед жатвой.