Жили у нас в деревне муж с женой, совсем уже старые, хорошо жили, только вот детей так и не нажили, бывает такое тоже, но все ничего, любили друг-друга, жили - не тужили.
Бывало сядет старуха за стол, смотрит куда-то вдаль да приговаривает:
- Эх, дед, как бы хорошо было нам с доченькой, я б ей косы плела, песни пела, сказки сказывала.
- Эх, старая, я вот все сына всегда хотел, чтоб хозяин, наследник… А сейчас думаю, чего у нас наследовать-то? Дом гнилой да шавку седую? Наверное, не зря нам деток не послало, хоть не пойдут по миру, не помрут в нищите. Мы уж как-нибудь дотянем, всегда тянули.
Вот так повздыхают старики о жизни своей никудышной, поужинают да спать ложатся.
Позолотила осень деревья, год урожайным выдался, радуются все, а через Лисуново толпа погорельцев идет, давно идут, третьи сутки, куда осенью деваться-то, только в город. Бабы наши ревут, кто на постой берет, а кого мужья заругают, мол, своих ртов полно. Вышли и старики на толпу поглядеть, бабка хлеб спекла, авось, кому в помощь будет, дед ее и не бранил, чай, погорельцы, ни тростинки, ни былинки, самим бы такими не стать.
Другие люди тогда были, ой, другие! К чужому горю откликались: вон баба с младенцем бредет, так к ней сразу наши подоспели, кто одеялко тащит, кто молоко, кто пеленку. Ой, то еще зрелище было, уж поверь! Эти все бредут грязные, наши вздыхают, всхлипывают, в избы зовут, жалко, кто-то так и остался, а кто-то дальше ушел до города, но я не о том.
Стоят старики-то наши с хлебом, сами чуть живые, к ним никто и не подходит, все ж дома побогаче высматривают, только в самом конце толпы девица бредет, будто одна совсем, босиком, без узелка. Глянула она на стариков, улыбнулась да и вышла из вереницы просящих, подошла, словно подплыла, ей бабка хлеб сует:
- Доченька, голодная, поди?
А та смотрит пристально в глаза старикам, потом на дом их ветхий, будто молнии сверкнули:
- А вы сами-то давно ели? Последнее путникам отдаете, а о себе не думаете? - голос, как ручей лесной поет, глаза, как огоньки костра, - У вас я пока побуду, ежели пустите.
Так вот и осталась девица в доме.
Встал утром дед воды натаскать, а бочка уж полная, встала бабка завтрак готовить, а на столе хлеб свежий, молоко да яйца.
- Не серчайте уж, похозяйничала немного, - стоит девка, глазки опустила, мало ли, отругают еще.
- Как звать-то тебя, девица? Видать послана ты нам на старость, нет у нас никого совсем. Останешься? Будешь нам доченькой? - разрыдалась бабка.
- Останусь, коли не погоните, матушка! У меня тоже никого нет, давно одна, я и с огородом управлюсь, и со скотиной умею, все могу, особенно прясть красиво мастерица, только не гоните! - кинулась девушка в ноги к старикам, а те и рады, послала им судьба дочурку на старости лет.
Какая ж хорошая была Леся, ее так называть стали, потому что из леса пришла, утром как в огород выйдет, так все и справилось, корова старая от ее рук млела, молока давала неприлично много, куры Лесю только не любили, как зайдет, так в угол забиваются, но несутся справно. Не нарадуются старики на помощницу, а она им на ночь все сказки про лес рассказывает.
Вот уж совсем миновала осень, запорошило снегом избенки, заскучала Девица дома:
- Матушка, нет ли у тебя прялки со спицами, может, нитки какие остались?
- Есть, милая, все есть, на чердак слазай, ежели только нитки мыши не перегрызли, сундук там большой от сестры моей, она у нас мастерицей была, а я и не трогала никогда.
- Батюшка, Матушка, прошу только об одном, хорошо? - взмолилась Девица, - Никто не должен видеть, как я тку, не заходите на чердак и не пускайте никого никогда.
Пообещали тогда старики, что в дочкины дела не полезут.
Долго тянулась зима, пропадала Леся на чердаке, только стук веретена оттуда доносился да вздохи редкие. Утром в печке стояла каша свежая, воды кадка полная, и когда только успевает.
По весне показалась девушка с чердака, маленькая, бледная, худая, но радостная, на солнце выбежала, в один день огород посадила, животных приголубила, притащила в корзинке семерых цыплят, радуется.
- Батюшка, ты на ярмарку поедешь? - смеется.
- Чего мне там делать-то? Продать нечего, купить не на что, - вздохнул дед, - Давно уж не езжу.
- Есть у меня товар, не зря всю зиму на чердаке сидела, - улыбается Леся, - Я в деревне первой мастерицей слыла, только вот завидовали все, посему, прошу тебя, батюшка, не говори никому, где платки взял, умоляю!
- А что ж я скажу?
- А так и скажи, что девушка на постой оставалась, в уплату платки оставила.
Дед уж и торговать разучился, но как увидели его платки, так вся ярмарка сама о нем судачить начала, потянулся народ, он и цену сказать не смеет, ему в руку уже золотые деньги суют, одна барышня вздыхает, что еще б жемчугом расшить и хоть самой княжне подноси. Под конец уж чуть не орали, кто сколько заплатит, кидаться начали, но подошел какой-то господин чернявый властный, все сразу стихли, забормотали, зашептались.
- Дед, один что ли остался?
- Один, батюшка, последний, не серчайте! - упал в ноги старый и голову прикрыл, мало ли….
- Мне таких семь надобно, через неделю!
- Не гневайся, батюшка, девушка у нас на постой оставалась, она ткала в оплату, ушла давно в город к вам, не привезу я новых, не вини меня!
- У меня пять жён и две дочери, сегодня я привезу матери этот платок, они будут говорить, что я люблю ее больше, так и будет. Одна из них, наверное, Гульназ, она у меня самая непослушная, ночью убьет мать, она заберет платок, он ей не нужен, но он нужен всем моим женщинам одинаково, это власть, это сила, понимаешь? - уставился на него бородатый кочевник.
- Может, тогда не покупать Вам этот платок? Не сеять смуту? - дед бился головой об земь, - Вон, глянь, девки стоят, ждут, любая купит, а? А мы с тобой разойдемся, словно не виделись вовсе?
- Хитрый ты, старик! - прищурился купец, - Врешь, как складно врешь, сам я приеду, раз дочь твоя такая мастерица, то и ее заберу, мать Гульназ перехитрит, жена нужна новая будет, - рассмеялся, кинул мешок с золотом и скрылся за углом.
Вскоре и разошлась ярмарка, Дед себя корил, что не сберег секрет, только вот денег полно в кармане, жгут ему монеты руку, жгут душу, на тот свет не заберешь богатства, наверняка, последний раз золото в руках держит. Накупил леденцов, калачей, лент атласных, потом и про пряжу для Леси вспомнил, ниток купил, бусин разных, сам себя не помнит, как по базару ходил.
Очнулся утром на печи, смотрит, а на лавке Леська сидит, леденец облизывает, улыбается, щурится от счастья, ноги босые поджала. «Что ж за отец я? Сколько она с нами живет, а все босиком ходит? А зимой как ходила?.
- Ты, батюшка, не волнуйся, будет «черному» семь платков, - смеется, глазами сверкает, - Не заберет он меня, не сможет! Главное помни, пока я на чердаке пряду, не пускай никого и сам не заходи. Понял?
Стучит веретено, стучат спицы, который день Леся не выходит, плачет старуха, зовёт ее к столу, плачет скотина в хлеву, скучает, огород и тот зарастать стал сильнее прежнего, не управиться бабке с сорняками, дом и тот по вечерам словно вздыхает, опускается крыша, трещат бревна, остывает печь прежде обычного.
На седьмой день проснулись старики, а за окном люди странные, незнакомые, чернявые, в нарядах диковинных. На коне сидит тот самый купец с базара, кричит что-то на своем, за ним четыре всадника, восемь слуг и восемь женщин, обряженных в самые дорогие ткани, косы из под платков черные-черные ниже пояса в золотых кольцах с камнями, дунет ветерок - они и звенят, хоть и стоят не шелохнутся. Высыпал народ на улицу, рты все пооткрывали, смотрят на иностранцев, только в толк не возьмут, чего чужеземцам от старых надо.
- Прошел срок, старый! - кричит этот, значит, главный с коня, - Семь платков и дочь твою заберу, как обещал!
- Нет у нас ни платков, ни дочери, не трожь ты стариков, не бери грех на душу! - взмолись дед с бабкой, упали на колени, молят о пощаде, слезами обливаются, больно уж им дочку отдавать не хочется.
Скривился иностранец, засмеялся, достал меч, ударил их плашмя, чего руки марать об крестьян паршивых, подошла к нему одна из женщин, звенящих на ветру, зашептала что-то в самое ухо, взяла за руку и в дом повела.
- Нельзя туда, нельзя, дочка просила не заходить! - взмолилась старуха, когда те на чердак направились.
- Господину можно все, чего он пожелает, - прожурчала женщина в шелках и золоте.
Откинул купец лаз на чердак, смотрит, а за прялкой вместо девушки сидит самая настоящая лиса, выщипывает пух самый нежный со своего тела и прядет нитку тонкую, золотом отливающую, на полу лежат шесть платков, искрятся на солнце, переливаются. Закричал иностранец, покатился кубарем с лестницы, прихватив свою женщину, заметалась лисица по чердаку, сиганула вниз, нет больше шансов, не спастись, не вернуться. Впилась в горло незнакомцу, легко, до хруста, с женщиной было сложнее, у нее был какой-то порошок и непонятные чужие слова, они словно убаюкивали, успокаивали, но таили опасность, на несколько секунд Леся замешкалась, почти проиграла, тут на улице вскрикнула матушка, гнев отрезвил, придал сил, и вот уже шея незнакомки пульсирует знакомым, красным, последним. Она убила их всех, каждого, как бы не хотели они убежать, кого-то у двора, кого-то догнала уже на окраине деревни, впивалась в ноги, чтобы упали, царапала глаза, чтобы не смотрели, такая маленькая лисичка, так много трупов. Местные разбежались сразу по домам, у нас в Лисуново не надо объяснять, что такое лиса в гневе, у нас никто не тронет лису, никто не помешает. Купец, четыре всадника, восемь слуг и восемь женщин, лежат в крови, они больше не дышат, на улице никого, тишина, только одинокая окровавленная лиса хромает к дому своих стариков. Еще немного бы, ведь прошел почти год, она бы смогла, стала бы человеком, не вышло, не ее судьба, не зря мать говорила ей, что люди полны зла и тьмы, дура, какая же дура, не верила.
У калитки лежат ее старики, дед обнимает бабку, та жадно хватает ртом воздух, у него кровь из носа, это все из-за нее, стыдно, больно, обида гложет, злость, надо бежать, никогда она больше не посмеет даже взглянуть им в глаза, неблагодарная, маленькая мерзкая лисица, позор тебе, нет тебе прощения!
- Леся! Лесенька, маленькая моя, иди сюда… - шепчет матушка.
Что? Что она сказала?
- Милая, малышка, испугалась, да? Иди сюда, мы тебя не обидим, иди сюда, доченька.
Как во сне Леся подкралась к родителям, дед сгреб ее в охапку, а старуха гладила за ухом, они баюкали ее, шептали какие-то нелепые слова, просили прощения, благодарили, Леся слизывала слезы с их лиц, тыкалась мордой в остывающие ладони, скулила как никчемный щенок, звала обратно, плакала, в первый раз в жизни она плакала, а слезы ее, едва достигая земли, становились кустами спелой земляники. Никто из местных не посмел выйти, они смотрели в щели своих маленьких окон как горюет и прощается лиса, в Лисуново никто не трогает лис.