"РОДНАЯ СТАНИЦА
(На кошах. – продолжение № 52).
Святки закончились. Сходили на «гробки» и помянули усопших. Сколько их там спит за столетье – один Бог знает, а жизнь течёт, продолжается – одни уходят, другие приходят.
Собрался хозяин с хозяйкой и поехали смотреть зеленя. Не узнать степи. Вся она покрылась зелёным ковром: поднялись озимые, взошли яровые, буйно растёт трава на сенокосах и вместе с полевыми цветами наполняет воздух своим благоуханием. В небе поют жаворонки, кружатся ястреба, парят копчики и зорко высматривают добычу. Воровским дозором пролетела над кошем шулика и её чёрная тень потянулась вслед за ней. Она поджидает молодые выводки цыплят, чтобы утолить свой голод. – У, проклятая… погрозила ей вслед рукой хозяйка, – я тебя… Обошли они нивы, полюбовались всходами и присели отдохнуть на травку. А вокруг текла уже новая народившаяся жизнь и всё присущее ей спешило выполнить своё назначение. Жужжали золотисто-чёрные шмели и заглядывали в каждый цветок, оплодотворяя его цветочной пылью. Нарядные бабочки совершали свой брачный полёт и даже божьи коровки крепко держали друг друга и не отпускали… Посмотрела жинка на чоловика, а он, как будто угадывая её мысли, изрёк: – природа того требует… Она не возражала… была того же мнения… Потом поднялись и решили: пора перебираться в кош. Запрягли лошадей и возвратились в станицу. Началось переселение. Перегоняется худоба, перевозится птица, сельско-хозяйственный инвентарь и вещи домашнего обихода. Не забыли и кошку с котятами, а собакам напоминать не приходится – они заблаговременно дежурят у ворот, дабы их не забыли. Надоело им за зиму драться через заборы с соседями – то ли дело в чистом поле…
Вновь ожили коши, в хатках задымились дымки, на толоках пасётся скот, слышны голоса пастухов, а на сенокосах зазвенели косы. Падает трава, сушится на солнце и вслед растут стога свежего душистого сена. Лёгкой и поэтичной выглядит работа из-под пера писателя: «Пахнет сеном над лугами… бабы с граблями рядами…», но не все знают, сколько труда затрачивается на полевых работах, особенно в страдную пору, при уборке хлебов. Взять хотя бы хозяйку-казачку: и коров подоить, и хлеб выпечь, приготовить обед, вечерю и она ещё находит время браться за грабли и вилы. Когда ложилась спать и вставала – про то она лишь знала. А работа подходила одна за другой. До созревания хлебов надо и баштаны прополоть, и картофель подкорнуть, убрать сорники – да мало ли другой работы. А вот подошло и лето. Колосится хлеб, наливается зерно, меняются краски. Поля желтеют, кланяется колос матери земле и по безбрежному морю пшеницы гуляет свободный ветер. На заре и по вечерам кричат перепела, стрекочут кузнечики… Тяжело дышит степь в ожидании от бремени. Подошло Петра и Павла. Всё чаще и чаще подходит казак к ниве, срывает колос и мнёт его на ладони. Зерно легко отделяется от оболочки и из молочного сделалось тёмно-золотистым. Пора начинать.
Выезжают от кошей косилки, и вот их крылья, как мотыльки, замелькали по зрелым нивам. Я любил управлять этой несложной машиной, где требовались лишь навык и известное внимание. Вовремя подмазать рабочие части, проконтролировать винты и гайки, следить за правильной выброской пшеницы в ряды вальков, да иногда подстегнут батижком верхового на первом укосе, чтоб он не дремал и не упал под зубья косилки. Есть и своя музыка в этой машине: скрежещет коса, нагоняют крылья стебли колосьев на зубья, – нажим на рычаг и одно крыло опускается ниже других, сбрасывая валёк в обозначенный ряд. Вслед за косилкой идёт партия работников, своих и наёмных, и, соревнуясь друг с другом, кладут «конщи» (складывают в копны). Мужское самолюбие не позволяет отставать от молодицы-казачки. Чем уже становится полоса нескошенной нивы, тем чаще и чаще из-под зубьев выпархивают перепела, выбегает зайчиха, бросив на произвол судьбы своих маленьких зайчат. Их иногда удавалось поймать[1], с тем, чтобы, дав детворе погладить, вновь выпустить на волю разыскивать свою трусливую мать. А как приятно было съесть борща во время обеденного перерыва и слегка вздремнуть в тени коша!
Вечером, уставшие, обожжённые солнцем, пропитанные потом, возвращались на кош, окачивали себя водой, садились за вечерю и, как убитые, засыпали под открытым небом. А рано по росе, до восхода солнца уже спешили укручивать концы, дабы ветер-гуляка не разметал их по степи. Неделя, другая – и нивы подстрижены. Там, где колыхалось море хлебов, торчат копны пшеницы, ячменя и овса.
Затем начинается молотьба – одни катками, другие молотят паровыми молотилками. Первый способ нудный и требует много времени для получения чистого зерна. Нужно отсеять полову и зёрна сорняков, а иногда и промыть хлебные зёрна от примеси земли. Зато второй способ и быстрее и совершеннее – зерно течёт прямо в мешки, а всё остальное сортируется машиной. Работа с молотилкой живая и более интересная. Пыхтит паровик, бегает от него к центральному валу приводной ремень, гудит барабан и всё просит новой пищи. Вокруг копошатся люди: одни подают, другие убирают солому, полову, третьи подвозят с нив стоги. А гудок свистит: давай… давай… Молодёжь находит время и для шуток; так парубок, проходя мимо убиральщицы соломы с завязанными от пыли глазами, ущипнул её сзади и взамен получил граблями по спине или охапок соломы в лицо; там, сооружая копну, «нечаянно» прижали и самое погонщицу, там окатили из шланга кого-то водой и т. д. А молотилка трясётся, льётся «золото» в мешки. Доволен хозяин... Важно расхаживает, весь выпачканный маслом, машинист, то прижимая, то отпуская деки барабанов. О. это важная персона… от него многое зависит: может пустить зерно и в полову, и в солому. За ним ухаживают, как за генералом. Ему в обед и рюмка водки, и вареники со сметаной. В полдень раздаётся гудок… Молотилка останавливается. Все идут на обед. Белый хлеб, миски с жирным борщём, заправленным салом с чесноком и с куском мяса, уже ожидают тружеников на разостланных досках. Хлопочет хозяйка, доливает добавку, режет хлеб кому не хватит: тут нет порций, а сколько может вместить желудок. При начале и конце молотьбы полагается всем и по рюмке водки. Не скупились казаки, а кормили так, чтобы люди не осудили. Выкормлены животные, прикурнули люди в холодке, и вновь затряслась молотилка… И так по целому юрту, по казачьей степи. Закончив в одном месте, перемещалась молотилка в другое, пока степь не оголялась. Тогда на ней оставались лишь полосы подсолнухов, конопли и баштаны. Стирались границы кошей, и скот начинал бродить по стерне, выискивая себе пищу. Смешивались отдельные стада, ревели бугаи и, роя землю рогами, вступали в бой за первенство. Пастухи криками поощряли и потом дома хвалились победителями. Как это всё живо стоит перед глазами, не напрягая памяти и не давая волю фантазии…
После молотьбы начинались перевозки добра в станицу. Спешили до осенних дождей зерно ссыпать в закрома, корма сложить в стоги и скирды и засухо часть урожая свезти в ближайший торговый центр и обменять его на «ходячее золото». Без него не обойтись казаку-хлеборобу: тому предстоит сына женить, другому замуж дочь выдать, а третьему справить и второго сына на службу. Лестно, конечно, служить казаку на коне, но не всегда достаток позволяет. Идёт батько на станичный сбор, чешет затылок, низко кланяется и просит: «Господа старики, та помылуйте мого сына в пехотя, первой уже отбыв на коне… Невжели прыидится куповать и другого?»… Вот они, «казачьи привелегии»…
Но независимо от всего, часть хлеба нужно продать: заплатить старый долг в лавке, набрать нового товара – за весну и лето все пообносились. Снаряжает казак возы на «Охтари» (Приморско-Ахтарский порт и станица того же названия. Дорога туда и обратно минимум два дня лошадьми, а волами 3-4. Мне лично не приходилось испытать езды на волах, но о ней много рассказывал мой дед. Ехали обычно холодком, чтобы муха не била скотину. Останавливались у придорожного колодца, распрягали волов и пускали на попас, а сами, подвесив на треногах казанок, варили кондёр с салом. Рассказывали друг другу о тех временах, когда степь была покрыта травой в рост человека, когда всюду рос тёрен и водилось много дикого зверя и птицы: и волков, и лис, и диких коз, стрепетов, курочек, дроф и «зайца було як сматья…». Рассказывали, когда держали линию по Кубани и Лабе и казак ходил за плугом с берданкой за плечом. Про войну с турками, про покорение Кавказа, про набеги черкесов на казачьи станицы. Вспоминали шайку Савитского, которая грабила возвращающихся с «Охтарей» казаков с деньгами.
Повечеряв, напоив волов и дав сена, ложились на возах и засыпали. По «волосожерью» (созвездие на небе) продолжали дорогу. Об этой езде сложилась и особая поговорка. Между Роговской, на Кирпилях и Приморско-Ахтарской, приблизительно на полпути (30 вёрст), были хутора Сингедеевские, где кормили волов. И вот к ним подъезжают возы… По дороге захотелось казаку прикурить. Вынимает кисет, набивает люльку корешками и начинает крысать огниво и вдруг скандал: «Крысав…, крысав… от Кирпилив до Сингилив…, а люлька упала з носа и потушила…». Теперь, наверное, мало бы нашлось охотников совершать такое путешествие с «крысалом» – к тому же обзавелись и носовыми платками. Да, то было другое время и другие люди… А кто счастливее – большой вопрос…
Ф. Головко.
Париж.
(Продолжение следует)»[2].
[1] Вот и мне однажды папа с мамой поймали зайчонка (см. ст. «Возвращение»).
[2] Головко Ф. Е. Родная станица // Родимый край. № 53. Июль-август 1964. Париж. С. 25-27.