Мы привыкли думать о вере как о деле сугубо личном. «Бог у каждого в душе», «религия — частное дело человека» — эти формулы стали общим местом светского мира. Они удобны: они ограждают внутреннее пространство личности от вторжения государства и чужих догм, но одновременно они же запирают религию в клетку индивидуального сознания.
Немецкий философ Юрген Хабермас, пожалуй, главный мыслитель современности о том, как общество договаривается само с собой, предлагает взглянуть на этот тезис ровно с противоположной стороны. В одной из своих поздних работ он формулирует мысль, которая на первый взгляд может показаться неожиданной для либерала: «Религия может придать разуму практическую действенность только в качестве элемента общественной жизни».
Что это значит? Неужели философ Франкфуртской школы, наследник традиций Просвещения, призывает нас всех идти в церковь? Конечно, нет. Давайте разберемся, где и зачем были сказаны эти слова и почему они сохраняют остроту спустя два десятилетия.
Откуда эта цитата: диалог с верующим разумом
Это высказывание принадлежит тексту с точным названием: «Сила религии в обществе» (2005). Но это не монолог, а часть уникального диалога. Хабермас, убежденный атеист и наследник критической теории, встретился на философской арене с иезуитом, тогда еще кардиналом Йозефом Ратцингером, который вскоре станет папой Бенедиктом XVI.
Католическая академия в Мюнхене, два пожилых интеллектуала — один в сутане, другой без, — спорят о судьбе Европы. Хабермасу важно объяснить своему оппоненту, что он не считает религию пережитком. Он видит в ней мощнейший источник смыслов и мотиваций. Но есть проблема: в секулярном, «расколдованном» мире религиозный язык больше не является языком всеобщим. Он не работает как аргумент в парламенте или в научной дискуссии.
И здесь рождается его ключевая мысль. Чтобы религия не осталась просто шепотом в пустой комнате собственной души, чтобы ее интуиции о добре, зле, справедливости и достоинстве стали реальной силой, меняющей мир, они должны быть переведены. Переведены на язык, доступный всем. И этот перевод возможен только там, где люди сталкиваются друг с другом, — в городе, в публичном пространстве, в гуще социальной жизни.
Смысл: моральный двигатель и общественный тормоз
Здесь важно понять, что Хабермас спорит не с Просвещением, а с его упрощенной версией. Чисто инструментальный разум отлично отвечает на вопрос «как?» (как построить эффективную экономику, как принять непротиворечивый закон), но часто пасует перед вопросом «зачем?». Почему я должен пожертвовать своим комфортом ради другого? Откуда берется это иррациональное чувство солидарности, которое заставляет нас выходить на улицы или помогать незнакомцу?
Религия, по мнению Хабермаса, хранит в себе мощнейшие интуиции, которые веками питали человеческую мораль. Идея равенства всех перед Богом, идея искупления, идея милосердия — все это стало прообразом универсальных прав человека. Но чтобы эти интуиции не остались достоянием только паствы, они должны «выйти в свет». Они должны стать предметом общественного обсуждения.
В этом и заключается «практическая действенность». Религиозная община, которая варится в собственном соку, — это просто клуб по интересам. Но религиозная община, которая выходит в публичное поле, участвует в дебатах, кормит бездомных, открывает хосписы или, наоборот, выступает против несправедливого закона, — вот тогда ее ценности обретают плоть. Они становятся элементом общественной жизни, тем самым «бетоном», из которого строятся реальные социальные связи.
Хабермас вводит здесь важнейшее понятие — «перевод». Он требует работы от обеих сторон. Верующие должны переводить свои глубинные убеждения с языка откровения на язык общегражданских аргументов (не «так сказано в Писании», а «этот закон унижает человеческое достоинство, потому что...»). А светское общество, в свою очередь, должно быть открыто к тому, чтобы учиться у религии, видеть в ней не врага, а резервуар смыслов.
Критика и развитие: где философы спорят с Хабермасом
Идея Хабермаса о «постсекулярном обществе» (где религия не исчезла, а вернулась как публичный игрок) вызвала бурную дискуссию.
Слева его критиковали за излишний оптимизм. Марксисты и материалисты, такие как Терри Иглтон, указывали: Хабермас слишком доверяет религии, забывая, что она часто выступает не двигателем солидарности, а силой, освящающей власть и неравенство. Можно ли «перевести» на общественный язык проповедь смирения перед несправедливыми властями? Вряд ли это придаст разуму действенность.
Справа и со стороны теологов звучал другой упрек: а не обесценивает ли этот «перевод» саму суть веры? Если религия сводится к набору полезных для общества моральных максим, то где же здесь место мистике, таинству, вере в чудо, не поддающейся никакой рациональной калькуляции? Не превращается ли Бог в таком диалоге просто в полезную гипотезу для поддержания общественного порядка?
Сам Хабермас уточнял свою позицию в полемике с учеником, Райнером Форстом. Последний считал, что не нужно требовать от верующих «перевода» их аргументов на светский язык — они имеют право говорить на своем, главное, чтобы общество их слушало. Хабермас же настаивал на том, что в конечном счете, на выходе из политической кухни, решение должно быть обосновано секулярно, иначе государство потеряет нейтральность.
Актуальность сегодня: минареты, платки и границы светскости
Сегодня, когда мы открываем новостную ленту, мы видим, что вопрос публичной роли религии — это не отвлеченная философия, а фронт культурной войны.
Возьмем споры о никабах и хиджабах в Европе. Для одних это частное дело женщины. Для других — публичный религиозный символ, нарушающий светскость. Хабермас предложил бы не ставить ультиматумы, а искать процедуру «перевода». О чем на самом деле этот символ? О благочестии, о протесте против унификации, о давлении семьи? Это и есть та общественная жизнь, в которой символ обретает или теряет свое значение.
Другой пример — дискуссии о конце жизни, эвтаназии или абортах. Светская биоэтика часто упирается в тупик формальных определений (когда начинается жизнь?). Религиозные традиции вносят в это обсуждение язык абсолютного запрета или, наоборот, милосердия. Общество было бы глупым, если бы просто заткнуло уши, услышав эти аргументы. Оно должно их услышать, переработать и либо принять, либо отвергнуть, но уже на рациональных основаниях, обогащенных этой эмоциональной и моральной интуицией.
Показательна здесь и ситуация со строительством минаретов в Швейцарии несколько лет назад, или споры о распятиях в итальянских школах. Это не просто архитектурные или административные вопросы. Это точки, где религиозный символ перестает быть только символом и становится элементом городского ландшафта, то есть вторгается в ту самую «общественную жизнь», о которой пишет Хабермас. И реакция на него (запрет, разрешение, игнорирование) — это и есть процесс перевода религиозного жеста на язык гражданского консенсуса или конфликта.
Заключение
Хабермас не призывает нас стать религиознее. Он призывает нас стать внимательнее. Его мысль о том, что религия обретает силу только на людях, — это не теология, а трезвая социология. Изоляция убивает веру быстрее, чем атеизм. Но она же убивает и общество, лишая его мощнейшего источника творческой, жертвенной и объединяющей энергии.
В мире, который разрывается между воинствующим секуляризмом и воинствующим фундаментализмом, позиция Хабермаса предлагает третий путь — диалог. Диалог, в котором обе стороны готовы учиться и менять друг друга. И только там, где этот диалог состоится — в реальных городах, в реальных парламентах, в реальных больницах, — разум действительно сможет стать практической силой, меняющей жизнь к лучшему.
Список литературы для дальнейшего чтения:
- Хабермас, Ю. (2008). Диалектика секуляризации: О разуме и религии. / Пер. с нем. (Включает ключевой текст «Дополитические основания демократического правового государства?» — его доклад на встрече с Ратцингером).
- Хабермас, Ю. (2011). Между натурализмом и религией. Философские статьи