Я вижу пугающие детские рисунки, где на бумаге оживают страшные сцены из ночных кошмаров, и набухшие от лихорадочного письма подростковые дневники. Мне не нужно туда заглядывать — я и так знаю, что внутри.
Каждый раз, когда я работаю с пограничными пациентами, мы погружаемся в эти истории. Многолетние издевательства, избиения, зависимости, сексуальное насилие, смерть, болезни… Это те вещи, которые в детстве приходится переживать многим пограничникам, и, конечно, они в огромной степени влияют на развитие расстройства.
Сколько таких историй я бы ни услышала — у меня всегда кровь стынет в жилах от той боли, которую моим пациентам приходилось переживать в детстве. И речь не только про страшные сцены насилия. Мы почему-то привыкли воспринимать всерьёз именно такие истории, закрывая глаза на бытовое насилие — например, битьё ремнём. Более того, это наказание всё ещё считается приемлемым во многих семьях. Но такое насилие точно так же влияет на психику ребёнка, как и любое другое.
Одна моя пациентка пять лет не могла справиться с отвержением молодого человека, которого она встретила во время отдыха на море. Парень наобещал с три короба, а потом она узнала, что возлюбленный скоро женится. И девушка пять лет жила только мыслями о том, что же она сделала не так. Она не думала о том, что этот парень — абсолютный негодяй, потому что бессовестно обманывал и её, и будущую жену. Вместо этого она искала изъяны в самой себе. Когда мы начали углубляться в её детство, истоки такого ощущения собственной неправильности было легко найти. В детстве папа заставлял её рассказывать стихи, стоя на табуретке. Если девочка ошибалась — он просто её бил. А она — писалась от страха.
Такое обращение сформировало у неё глубинное убеждение: «Если я совершаю ошибку, меня накажут, я недостойна любви». Страх быть «неправильной», сделать что-то не так стал частью её личности. Именно поэтому, оказавшись в ситуации эмоционального отвержения, она не смогла увидеть вину другого человека. Подобно ребёнку на табуретке, она вновь ощутила себя беспомощной и виноватой — даже если наказание было незаслуженным.
А с психологическими травмами и ПРЛ получается интересная картина. С одной стороны, наследуемость пограничного расстройства личности оценивается в 40–60 %. В то же время около 70 % людей, страдающих пограничным расстройством личности, пережили какую-либо форму детской травмы: сексуальное, физическое или эмоциональное насилие.
Помните, как чуть ранее мы говорили о структурных изменениях в мозге пограничных людей? Так вот, учёные пока не смогли выяснить, являются ли они причиной ПРЛ или следствием ранней травмы. Однако хронически повышенный кортизол, например, позволяет нам строить некоторые гипотезы.
Как мы уже видели, кортизол выделяется в ответ на стресс. Так, можно предположить, что экстремальный стресс, переживаемый в детстве и в течение длительного времени — например, если родители пьют, применяют вербальное и физическое насилие, — может привести к ненормальным уровням выработки этого гормона.
Эту же теорию подтверждает и тот факт, что кортизол способен разрушать миндалевидное тело и гиппокамп — отсюда и атрофия. Поэтому вполне справедливо сказать, что пограничный мозг — это мозг, изношенный ранней травмой. И она, судя по всему, способна влиять на развитие расстройства не меньше, чем генетика.
Впрочем, сегодня появляются научные работы, которые говорят и об обратном. В 2022 году учёные из Американской психологической ассоциации провели исследование: основной целью было проверить, ведёт ли детская травма (эмоциональное насилие, физическое насилие, сексуальное насилие и наблюдение за насилием) к развитию черт ПРЛ. Для этого учёные проанализировали данные 2808 близнецов в возрасте от 17 до 23 лет. И оказалось, что ассоциация между детской травмой и чертами ПРЛ объясняются общими генетическими влияниями. Вот как поясняют свои выводы учёные:
«Генетическая предрасположенность ребёнка, например к импульсивности или оппозиционному поведению, может провоцировать такие реакции со стороны окружающих, которые увеличивают вероятность воздействия неблагоприятных жизненных событий, например физической агрессии со стороны родителей».
Иными словами — генетика действительно влияет, а вот психологическая травма нет, потому что она часто становится следствием генетики. Но справедливо ли это? Да и не звучит ли, как виктимблей минг: мол, детей бьют, потому что они изначально «неправильные»? Я могу с точностью сказать только одно: пограничное расстройство всё ещё остаётся очень малоизученным. И нам, психологам и психиатрам, предстоит прочитать ещё сотни работ, чтобы ориентироваться в этой тьме без фонарика. Но как же хорошо, что мы хотя бы начали движение по этому пути.
Больше о данном диагнозе читайте в книге "Как жить с пограничным расстройством. Путешествие во тьме" (16+).
