В возрасте 25 лет Петр опасно заболел. Уже оставалось очень мало надежд на его выздоровление, в церквях день и ночь шли молебствия о его здравии, а во дворце царила печаль.
Тут Петру доложили, что пришел к нему судья уголовных дел и спрашивает, не прикажет ли царь по древнему обычаю освободить девятерых приговоренных к смерти убийц и разбойников, чтобы они молили бога о его выздоровлении.
Петр велел привести судью и заставил того прочитать имена осужденных и в чем состояли их преступления. Выслушав, Петр сказал слабым и прерывающимся голосом:
— Неужели ты думаешь, что я прощением таких злодеев и несоблюдением правосудия сделаю доброе дело и преклоню небо продлить жизнь мою? Или что бог услышит молитву таких нечестивых воров и убийц? Поди и тотчас прикажи, чтобы приговор над всеми девятью злодеями был исполнен. Я еще надеюсь, что бог за самый этот правосудный поступок умилостивится надо мною, продлит мою жизнь и дарует мне здоровье...
На следующий день приговор был приведен в исполнение. Царю же день ото дня становилось все лучше, а вскоре он и совсем поправился.
В 1700 и 1701 годах типографщик Григорий Талицкий по заказу священнослужителей напечатал несколько брошюрок, в которых утверждалось, что царь Петр является воплощением антихриста.
Талицкий получил за труд приличную награду. Но страх возмездия был так велик, что он бросил свое дело и бежал в Сибирь.
За поимку Григория Талицкого была назначена награда в 1 000 червонных, так что и сибирская глушь не спасла типографщика от людской алчности. Его опознали, скрутили и доставили в Петербург.
Дознанием по делу Талицкого руководил лично Петр, который присутствовал на всех допросах. Были установлены имена сообщников, которых также схватили и пытали.
Затем всех подельников казнили лютой казнью: их долго держали над медленным огнем, в который для усиления эффекта подбрасывали различные едкие вещества. Только после того как на полуобгорелых трупах спалились все волосы, они были брошены в большой костер.
В 1700 году Петр I под именем полковника Петра Михайлова направлялся под Нарву. По дороге он остановился на ночлег в одном купеческом доме и увидел там 17-летнего юношу редкой стати и красоты.
Петр стал упрашивать купца, чтобы тот отпустил сына, обещал сделать того счастливым, а со временем произвести в офицеры гвардии. Но купец никак не хотел расставаться с горячо любимым чадом, единственным помощником в деле.
Петр все же настоял на своем, и купеческий сын уехал с ним под Нарву. А потом пропал. Безутешный же отец запустил дела и вконец разорился...
Лишь спустя 11 лет купец узнал, что его сын попал в плен к шведам и находится теперь в Стокгольме.
Тогда он написал царю Петру челобитную — на полковника Преображенского полка Петра Михайлова, который забрал у него сына и обещал сделать его счастливым, но слова не сдержал, и вместо того сын его не в гвардии, а в плену, а сам он отстал от дела и понес большие убытки.
Купец хотел, чтобы царь заставил полковника Петра Михайлова выкупить сына из плена, а ему возместить все убытки.
Составив челобитную, купец приехал в Петербург, отыскал там Петра на Адмиралтейской верфи и передал бумагу ему в руки.
Царь бумагу прочитал, учинил резолюцию «рассмотреть» и отправил в Сенат. Притом имя ответчика вычеркнул — чтобы не мешать Сенату принять верное решение.
Сенат же постановил: «Челобитчик лишился сына по тому одному, что положился на уверение ответчика сделать его сына счастливым. Но ответчик не только не сдержал обещания своего, но, лишив отца сына, столько лет без вести пропадавшего, был причиною всего его несчастия.
Потому ответчик должен: сына его, из полона выкупя, возвратить отцу; все показанные истцом убытки возвратить же».
Петр обменял солдата на нескольких шведских офицеров, присвоил ему офицерский чин и велел быть возле отца до самой смерти старика, а после того вернуться в службу...
В царствование Петра раскольничий поп по имени Фома вздумал открыто проповедовать в Москве против поклонения святым и против многих других догматов господствующей веры.
Духовенство собором увещевало его отречься от своих лжеучений. Фома не только не внял этим увещеваниям, но, войдя в день святого Алексея в церковь с топором, изрубил в куски образ этого святого и еще образ Богородицы.
Он повел было оправдательную речь, но был схвачен и заключен в тюрьму.
Нарядили суд, который постановил, чтобы Фома держал над огнем правую руку, вооруженную топором, до тех пор, пока она не сотлеет, а затем чтобы его сожгли живого.
Фома твердо выслушал приговор. Спокойствие не изменило ему и тогда, когда рука его жарилась на огне. Брошенный на костер, он до последнего издыхания продолжал стоять на своем.
Петр I, отменивший устаревшие гражданские и церковные обычаи, сохранил исповедь, считая ее делом, полезным для государства и в особенности для себя.
Духовным регламентом он предписал, чтобы священникам приносилась исповедь даже в самих помыслах совершить что либо дурное.
Если злоумышлялось против государя и его семейства или же против выгод и славы государства и если священник имел основание предполагать, что, невзирая на покаяние, исповедник может впоследствии привести свой помысл в исполнение, то он обязан был немедленно его задержать и, явившись вместе с ним, обвинить перед судом.
А коль скоро священник не был с доносом, а злодей, изобличенный в преступном замысле, заявлял, что исповедовался ему, то обоих ожидала тяжкая кара.
В 1720 году Петр приказал обезглавить священника, который узнал на исповеди о намерении одного несчастного посягнуть на жизнь императора, но донес об этом спустя год, да и то по злобе на своего духовного сына, с которым рассорился.
В 1722 году князь Меншиков послал одного петербургского священника с важным и тайным поручением в Москву. Этого погубил какой-то негодяй, признавшийся на допросе, между другими преступлениями, в давнишнем намерении умертвить императора, о чем сказал на исповеди этому самому священнику, а тот не донес.
Хотя Петр и ценил способности этого священника, но приказал отрубить ему голову и выставить на столбе на главном московском рынке.
В Петербурге, на Неве, зимой ставили рогатки, чтобы после наступления темноты не пропускать никого ни в город, ни из города.
Однажды Петр решил сам проверить караулы.
Подъехал он к одному часовому, прикинулся подгулявшим купцом и попросил пропустить его, предлагая за пропуск деньги.
Часовой отказывался пропускать, хотя император дошел уже до 10 рублей — суммы по тем временам очень значительной. Часовой же, видя такое упорство, пригрозил, что будет вынужден застрелить его.
Петр уехал и направился к другому часовому. Тот пропустил его за два рубля.
На следующий день был объявлен приказ по полку: продажного часового повесить, а полученные им рубли просверлить и подвесить ему на шею. Добросовестного же часового произвести в капралы и пожаловать его 10 рублями.
Однажды Петр дал ювелиру Рокентину для ремонта несколько очень ценных вещей, в том числе и императорскую корону.
Это был уже не первый заказ, который Рокентин выполнял для царя. Но на сей раз ценность полученных вещей была очень высока, и ювелир не устоял перед искушением.
Рокентин жил на Васильевском острове, который еще был покрыт лесами, но отказался от охраны, предложенной царем. К тому времени у него уже созрел план, как завладеть полученными сокровищами.
Он закопал их под порогом собственного дома, потом наставил себе синяков, пошел в лес и привязал себя к дереву. На следующий день проходившие мимо люди освободили ювелира. После чего он явился к царю и заявил, что его ограбили.
Петр ни на секунду не поверил Рокентину и предложил на выбор: или сознаться в краже и получить прощение, или подвергнуться допросу. Ювелир отдался пыткам и стойко их переносил.
Не удалось добиться признания от Рокентина и местному пастору...
Тогда Петр велел вызвать из Риги суперинтенданта лютеранской церкви Брюнинга, которого ценил за образованность и красноречие.
Брюнинг всячески допытывался от ювелира правды и вдруг произнес: «Ты спрятал сокровище под порогом собственного дома!» Он сказал это в образном смысле, но вор решил, что его разоблачили, и во всем признался...
Царь отпустил Брюнинга, одарив и осыпав похвалами. А Рокентина навечно отправили в Сибирь.
Петр I распределял свои занятия на все часы дня и строго следовал этому распределению.
Вставал он очень рано, иногда в три часа, и в течение нескольких часов занимался чтением. Потом час или два работал на токарном станке. Затем одевался и занимался государственными делами, причем вносил в свою записную книжку разные заметки и записывал нужные распоряжения.
За этой работой следовала прогулка, состоявшая в посещении флота, литейно-пушечного завода, фабрик или строящейся крепости, всегда с записною книжкою в руках.
В 11 часов или несколько раньше Петр садился за стол с некоторыми лицами из своей свиты или с кем-нибудь из придворных. Получаса было достаточно для обеда и такого же времени — для послеобеденного отдыха.
Затем следовало посещение всех тех, которые утром были намечены в записной книжке. Петра видели по несколько минут то у генерала, то у плотника, у чиновника или каменщика. Царь посещал школы, особенно же любил морское училище, где иногда присутствовал на уроках.
Вечером Петр развлекался дружеской беседой или посещал ассамблеи, где много пил вина, играл в шахматы или затевал другие любимые игры, преимущественно детские, — как, например, жмурки.
Охота, музыка и тому подобные развлечения не имели для него никакой прелести. Шахматы он любил как потому, что игра вошла при нем в обыкновение, так и потому, что был в ней очень искусен.
Если в обществе, где он находился в чрезмерно веселом настроении от выпитого вина, кто-нибудь провинялся или раздражал его даже пустяками, то бывал бит жестоко. Меншиков и другие фавориты часто испытывали на себе тяжесть царской руки.
Спать ложился Петр в 9 часов, и с тех пор прекращалось всякое движение по улице, на которую выходили окна его спальни. Малейший шум пробуждал царя, и этого особенно боялись.
Ел Петр мало, в еде был непривередлив, а гурманов откровенно высмеивал: «Какую пользу может принести тело отечеству, когда оно состоит из одного брюха!»
Царь любил щи, кашу, ветчину, сыр и жареную утку, с большим удовольствием ел молодой редис и особо отличал студень — без этого немудреного блюда не обходилась ни одна его трапеза.
Кухня во дворце соседствовала со столовой. Блюда подавались через окошко, проделанное в стене. Церемониальных столов во дворце не накрывали.
Любимым поваром Петра I — или, как тогда говорили, мунд-кохом, а также обер-кухмистером — был Ян Фельтен. За верную службу Петр пожаловал ему дом в Стрельне, но и за провинности взыскивать не забывал.
Петр I очень любил лимбургский сыр, к которому пристрастился во время своей поездки по Европе.
Однажды на стол подали лимбургский сыр. Закончив есть, царь достал из кармана свои инструменты, замерил остаток сыра и записал это в свою записную книжку.
Обер-кухмистера Фельтена в тот момент в помещении не было, он куда-то выходил.
Когда Фельтен вернулся, Петр сказал ему: «Этот сыр отменно хорош и мне очень полюбился. Спрячь его, не давай никому и ставь на стол, пока он весь не изойдет».
На другой день этот сыр опять был подан на стол, но его уже оставалось меньше половины. Петр заметил это, достал записную книжку и свои инструменты, замерил сыр и нашел, что ровно половина остатка была съедена.
Он приказал позвать обер-кухмистера и спросил, отчего убыло столько сыру со вчерашнего дня. Фельтен ответил, что не знает этого, ибо он сыр не мерил. Петр на это заявил: «А я его вымерял».
Затем он показал Фельтену свои записи и результаты сегодняшних обмеров и поинтересовался: «А не приказывал ли я спрятать сыр?»
Фельтен ответил: «Так, но я это позабыл».
Петр вскричал: «Погоди ж, я тебе напомню!» — вскочил из-за стола, схватил свою знаменитую трость и поколотил ею своего обер-кухмистера.
Потом он спокойно сел за стол и продолжал есть свой сыр, остатки которого еще несколько дней подавались ему.
Петр I часто обедал в доме у своего повара Фельтена с кем-либо из приближенных и всегда платил за обед червонец, приглашая тем самым и своих спутников сделать то же.
И все они, подражая царю, платили за обед по червонцу каждый.
У Фельтена была большая семья, а он был честен и очень вкусно готовил, и потому Петр таким образом просто-напросто помогал ему жить в достатке.
Петр I частенько поколачивал Фельтена за различные проступки, так что тот очень хорошо запомнил эти царские наставления.
Уже после смерти Петра он пришел со своим зятем Шумахером в Кунсткамеру, где находилось изображение царя в полный рост, в парадной одежде и со многими другими вещами.
Увидел Фельтен и трость Петра, стоявшую в уголке, и заметил своему зятю: «Эту мебель, зятюшка, можно бы и спрятать, чтобы она не всякому в глаза попалась. Может быть, у многих, так же как и у меня, зачешется спина, когда они вспомнят, как она прежде у них по спине танцевала».
В дом Петра никто не смел входить ни с прошениями в будни, ни с визитами в праздничные дни.
Свободный вход имели только три человека, не являвшихся членами царской семьи: генерал-адмирал Федор Апраксин, князь Александр Меншиков и канцлер Гавриил Головкин.
Шереметев под Ригою захотел поохотиться.
Был тогда в нашей службе какой-то принц с поморья. Говорили, из Мекленбургии. Петр Алексеевич ласкал его.
Поехал принц за фельдмаршалом. Пока дошли до зверя, он расспрашивал Шереметева о Мальте, не отвязывался и хотел знать, не ездил ли он еще куда из Мальты.
Ну, Шереметев и провел его кругом всего света: вздумалось-де ему объехать уже всю Европу, и на Царьград взглянуть, и в Египте пожариться, и на Америку посмотреть.
Охотники воротились к обеду. За столом принц не мог надивиться, как фельдмаршал успел объехать столько земель.
— Да, я посылал его в Мальту, — подтвердил Петр.
— А оттуда где он ни был! — воскликнул принц и пересказал все путешествие Шереметева.
Петр промолчал. А после обеда велел Румянцеву и Ушакову остаться. Царь отправил их к Шереметеву и приказал взять от фельдмаршала ответ: от кого он имел отпуск в Царьград, в Египет, в Америку?
Послы нашли Шереметева в пылу рассказа о собаках и зайцах. Тот вздохнул: «И шутка не в шутку. Сам иду с повинною головою», — и отправился к царю.
Когда же Петр все узнал, то стал журить фельдмаршала за то, что тот дурачил иностранного принца.
«Детина-то он больно плоховатый, — отвечал Шереметев. — Некуда было бежать от спросов. Так слушай же, подумал я, а он и уши развесил...»
Смешные, занимательные и поучительные истории собирала
Юлия ЦАРЕНЦ