Раньше я был тем самым человеком, который листает ленту глубокой ночью, когда уже выключен свет, а жена давно спит, и натыкается на эти длинные исповеди. Знаете, такие — на полэкрана, с надрывом, с болью, с историями о предательстве, изменах, разрушенных судьбах. Я читал их где-то на задворках интернета, в этих странных пабликах, куда люди сливают свою боль, как кровь, чтобы не захлебнуться. Читал и всегда думал: «Господи, какой кошмар. Как им повезло родиться в такой день». А потом — с чувством выполненного долга и лёгким превосходством — пролистывал дальше, закрывал телефон и засыпал с мыслью: «У меня-то всё хорошо. У меня нормальная, человеческая жизнь».
Я даже как-то обсуждал это с Катей за завтраком. Помню тот день: воскресенье, за окном серое небо, пахнет блинами и кофе. Я читал очередную историю про женщину, чей муж ушел к ее лучшей подруге, и вслух комментировал:
— Кать, ты представляешь? Пятнадцать лет вместе, а он собрал чемодан, пока она в роддоме была. Вот как так можно?
Она тогда улыбнулась своей мягкой улыбкой, поправила волосы, пахнущие шампунем, и сказала:
— Мир вообще жестокое место, Юр. Просто мы с тобой в тепле сидим, поэтому кажется, что всё вокруг такое же пушистое.
— Ну уж мы-то с тобой точно не такие, — я чмокнул её в макушку. — Мы же нормальные люди. Крепкая семья, сын, работа. Не способны на такую грязь.
— Конечно, не способны, — она подняла на меня глаза. Такие чистые, ясные. Я смотрел в них и видел своё отражение, свою любовь, свою жизнь. Я видел мать своего ребёнка, женщину, с которой хотел состариться. Я не видел ничего больше.
Оказалось, я слепой. Идиот. Человек, который десять лет спал с монстром и удивлялся, почему ему всегда тепло.
Всё рухнуло в один день. Вторник. Обычный, серый, ничем не примечательный вторник. Я пришёл с работы пораньше — шеф отпустил, потому что объект сдали досрочно. Купил по дороге торт, «Птичье молоко», Катин любимый. Думал вечером чай пить, Степку из садика забрать пораньше, устроить семейный вечер.
Я зашёл в квартиру, бросил ключи в миску на тумбочке, крикнул: «Кать, я дома!». Тишина. Странно. Обычно она выходит встречать, если не занята. Я прошел на кухню — пусто. В спальню — дверь приоткрыта. Заглянул.
Катя сидела на кровати, поджав ноги, уставившись в экран ноутбука. Лицо у неё было такое, что я сначала подумал: кто-то умер. Белое, как мел, глаза красные, губы трясутся.
— Катя? Что случилось? Ты чего? — я подошёл, сел рядом. — Степка? Со Степкой что-то?
Она мотнула головой, не в силах говорить. Ткнула пальцем в экран. Я перевёл взгляд.
«Уведомление о дате судебного заседания».
Я прочитал первый абзац. Потом второй. Там было имя. Полное имя моей жены, с отчеством, с адресом регистрации. Статья: Клевета, совершенная публично с использованием информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть «Интернет»).
Я прочитал это раз, другой, третий. Слова складывались в предложения, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.
— Катя... — мой голос сел. Пришлось откашляться. — Катя, это что за хрень?
Она молчала. Просто сидела и смотрела в одну точку.
— Это ошибка? — я ещё надеялся. — Они перепутали? Это какая-то другая Екатерина Сергеевна Петрова?
Она снова мотнула головой. Медленно. Обреченно.
— Это я, — сказала она шёпотом. — Юр, это я.
Я тогда засмеялся. Честное слово, засмеялся. Потому что это звучало как самый нелепый, самый дурацкий розыгрыш в мире. Моя Катя, которая боится пауков, которая плачет над рекламой с собачками, которая никогда в жизни ни на кого голос не повысила — и вдруг суд за клевету?
— Да ну бред, — я встал, прошёлся по комнате. — Сейчас разберемся. Это какая-то ошибка регистратуры. Завтра же пойдем...
— Юра, сядь, — перебила она. Голос был чужой. Металлический. — Я тебе всё расскажу.
И она рассказала.
А началось всё так хорошо, что вспоминать сейчас — физически больно.
Мы с Катей прожили десять лет. Познакомились на дне рождения общего друга, она пришла в синем платье и всё время стеснялась, прятала глаза. Я влюбился сразу, по уши, как мальчишка. Через год поженились, ещё через пять родился Степка. Счастье было полным, осязаемым, таким, какое в руках держать можно.
Но со Степкой пришла и усталость. Бессонные ночи, бесконечные пелёнки, зубки, животики, температура. Мы оба выматывались так, что к вечеру падали замертво. А работа всё равно была — ипотека, коммуналка, расходы. Катя держалась молодцом, но я видел, как у неё горят глаза от недосыпа. Видел и мучился чувством вины.
— Слушай, — сказал я как-то вечером, когда она в десятый раз за день побежала успокаивать орущего Степана. — А давай няню наймем? Хотя бы на пару дней в неделю. Чтобы ты могла поспать, в душ сходить нормально, с подругами встретиться.
— Юр, это ж деньги какие, — она устало откинулась на спинку дивана. — Лишних-то нет.
— Найдём, — отрезал я. — Моё дело — семью обеспечивать. Ты моя семья. Значит, найдём.
Так у нас появилась Алена.
Её нам порекомендовала соседка с третьего этажа. Молодая девушка, студентка педа, из хорошей семьи. Мы встретились в парке, я сразу обратил внимание — не суетливая, не пытается понравиться, разговаривает спокойно, с достоинством. Катя с ней пообщалась час, пока я со Степкой на качелях катался, и вернулась довольная.
— Хорошая, — сказала она. — Ответственная. И Степке вроде понравилась.
Алена действительно оказалась подарком судьбы. Она не была тем аниматором, который прыгает вокруг ребёнка с игрушками и заученными методиками. Она была просто человеком — добрым, тёплым, настоящим. Степка к ней прикипел с первого дня. Перестал плакать, когда мы уходили. Наоборот, махал ручкой и тащил её смотреть свои машинки.
Алена приходила три раза в неделю, всегда минута в минуту. Рассказывала, что они делали: гуляли в парке, кормили уток, лепили из пластилина, читали «Мойдодыра» в сто первый раз. Мы с Катей вздохнули свободно. Появилось время друг на друга, на разговоры, на кино вечером. Жиза налаживалась.
Прошло несколько месяцев. Как-то вечером Алена пришла чуть раньше, попросила поговорить. Мы сели на кухне, я налил ей чаю. Она мялась, теребила край футболки.
— Вы знаете, я, наверное, уйду от вас, — выпалила она наконец.
У меня сердце ёкнуло. Неужели что-то не так? Обидели чем-то?
— Ален, что случилось? — Катя подалась вперёд. — Если зарплата, мы можем...
— Да нет, что вы! — она замахала руками. — Всё дело не в вас. Вы лучшие! Просто... я замуж выхожу.
И тут же затараторила, счастливая, как ребёнок, которому подарили щенка:
— Мы познакомились полгода назад, он такой классный, взрослый, солидный, у него свой бизнес, он меня на руках носит! Сделал предложение, я согласилась. Только он в другом районе живёт, там квартира большая, переезжать надо. Я, конечно, буду скучать по Степе, по вам, но...
Мы с Катей переглянулись. У неё в глазах стояли слёзы.
— Алёнка, дурочка, — Катя встала и обняла её. — Да какие вопросы! Это же счастье-то какое! Поздравляем!
Свадьба была красивой. Честное слово, я не вру. Белое платье, лимузин, ресторан «Центральный» — всё по высшему разряду. Её муж, Сергей, оказался мужиком лет сорока, плотным, уверенным, с крепким рукопожатием. Он смотрел на Алену так, как я смотрел на Катю десять лет назад — с обожанием, с нежностью, с удивлением, что такое чудо ему досталось.
Мы сидели за праздничным столом, пили шампанское, я толкал тосты. Помню, сказал тогда:
— Дорогие молодожёны! Мы с Катей знаем Алену как человека редкой души. Она была не просто няней нашему сыну — она была членом семьи. И мы счастливы, что теперь она стала членом вашей семьи, Сергей. Берегите её!
Все аплодировали. Алена сияла. Катя улыбалась и хлопала громче всех.
Я потом, на суде, вспоминал эту её улыбку. И меня выворачивало наизнанку.
Потому что в тот момент, когда Катя улыбалась и хлопала, её пальцы уже чесались написать первую гадость.
Я сейчас сижу и пытаюсь понять — когда именно это началось? Когда в моей жене, матери моего ребёнка, включился этот режим? Может, когда она увидела платье Алены? Такое дорогое, явно не с рынка. Может, когда услышала про бизнес Сергея? Или когда увидела фотографии со свадебного путешествия — Мальдивы, бунгало на воде, закаты?
Я не знаю. Она так и не смогла мне объяснить.
— Я не знаю, Юр, — это всё, что она говорила потом. — Просто не знаю. Сама не понимаю.
Но факты — упрямая вещь. Первый фейковый аккаунт был создан через три дня после свадьбы. Аккаунт девушки с фотографиями какой-то блондинки из интернета. И первый комментарий под свадебным фото Алены:
«Какая же ты золотоискательница, Лена. Сидишь на папике, теперь можно и не работать. Аж тошнит смотреть».
Я читал это потом на скринах, и у меня руки дрожали. Потому что я узнавал стиль. Короткие, рубленые фразы. Так писала Катя, когда злилась. Когда я забывал купить хлеб или приходил поздно. Те же интонации, та же агрессия, только адресованная теперь не мне, а совершенно незнакомому человеку.
Дальше — больше. Второй аккаунт, третий, четвёртый. Она плодила их как грибы после дождя, используя разные фотографии, разные имена, разные стили. Под каждым постом Алены — грязь. Про то, что она безвкусно одевается. Про то, что фигура никакая. Про то, что «все знают, кем она была до свадьбы».
— Смотри, Кать, — сказал я как-то вечером, листая ленту. — Опять какая-то дура Аленку поливает. Кому она мешает-то? Такая девка хорошая.
Катя подняла глаза от телефона, пожала плечами:
— Завистники. Всегда найдутся. Ты же знаешь, какие люди бывают.
— Да уж, — я покачал головой. — Звери просто. Написал бы этому троллю пару ласковых, да бесполезно.
— Бесполезно, — согласилась Катя и снова уткнулась в экран.
Я думал, она читает новости. Или листает ленту с мемами. А она строчила очередной пасквиль.
Это не было спонтанным помешательством. Это была системная, холодная, расчётливая работа. Как будто она ходила на работу во вторую смену. Вечером, когда я укладывал Степку, когда смотрел футбол, когда просто читал книгу — она сидела с ноутбуком на диване и разрушала жизнь.
Она не просто оставляла комментарии. Она писала в личные сообщения друзьям Алены. Прикидывалась то «обеспокоенной подругой», то «очевидцем». Писала:
«Ты знаешь, что Лена, пока работала няней, не гнушалась спать с отцами детей? Это все знают, просто молчат. Она профессиональная любовница, охотится на мужиков с деньгами».
«Ты бы присмотрелась к своему мужу. Она на всех подряд кидается. Слышала, у неё уже были проблемы с этим в институте».
Я потом видел эти сообщения. Читал и не верил глазам. Это был не поток сознания. Это была продуманная тактика: поссорить с друзьями, разрушить репутацию, вбить клин в отношения. Она хотела, чтобы Алена осталась одна. Чтобы все отвернулись. Чтобы муж засомневался.
Почему? Зачем? Что Алена ей такого сделала?
— Ничего, — сказала Катя на суде, когда адвокат спросил её о мотивах. — Просто... я не знаю.
— Вы завидовали? — настаивал адвокат.
— Не знаю.
— Вы ненавидели её?
— Нет.
— Тогда зачем вы это делали?
Молчание. Долгое, гробовое молчание. Судья снял очки и посмотрел на неё с тем самым выражением, с каким смотрят на таракана, выползшего из-под плинтуса.
Пиком её «творчества» стали городские паблики. Она написала развёрнутый пост в сообщество «Подслушано Город Н». Анонимно, естественно. Рассказала историю «от лица знакомой», которая пострадала от Алены. Что та — аферистка, охотящаяся на чужих мужей, что у неё куча «левых» связей, что она «подставила» уже трёх семейных мужиков.
Пост собрал сотни комментариев. Алену начали узнавать на улице, шептаться за спиной. Она потом рассказывала в суде:
— Я перестала выходить в магазин. Мне казалось, все на меня смотрят. Одна женщина в очереди сказала: «Вон та, из интернета, мужчин разводит». Я заплакала и ушла. Мужу сначала не говорила, думала, само рассосётся. Но не рассосалось.
А потом Алена сообщила, что ждёт ребёнка.
И тут моя жена перешла все границы. Она начала писать Сергею, её мужу, прямо в личку — с фейков, естественно:
«Сергей, ты бы проверил отцовство. Все в курсе её бурного прошлого, ты один слепой. Ребёночек-то может быть от кого угодно, хоть от того сантехника, с которым она гуляла».
«Слышал, она уже была беременна до тебя, но избавилась. Тебе такое надо?»
«Ты хороший мужик, жалко тебя. А она просто ищет, кого бы оседлать».
Я читал это и чувствовал, как внутри всё холодеет. Это была не зависть. Это была патологическая жестокость. Желание убить чужое счастье любой ценой.
И самое дикое — то, что происходило в реале.
Алена, эта светлая душа, до последнего считала Катю едва ли не подругой. Они переписывались в мессенджере. Катя спрашивала, как здоровье, советовала витамины, присылала мемы про беременных. Алена пригласила нас на небольшой праздник по поводу беременности — посиделки дома, только свои.
Я помню этот вечер. Сирень за окном, вкусный ужин, смех. Алена светилась изнутри, положив руки на ещё плоский живот. Катя сидела рядом, гладила её по спине, щупала живот, давала советы:
— Ты главное не нервничай. Гормоны — страшная сила. Я в первую беременность на Юру кидалась из-за каждой мелочи. Помнишь, Юр?
— Ещё бы, — усмехнулся я. — Я боялся домой заходить. То соль не так купил, то носки не те надел.
— Ой, девчонки, — Алена смеялась. — У меня пока всё спокойно. Но вы записывайте свои советы, мне пригодится.
Катя подняла бокал с соком:
— За здоровье малыша! Пусть растёт сильным, умным и счастливым!
Мы чокнулись. Я смотрел на двух улыбающихся женщин и чувствовал себя абсолютно счастливым человеком. У меня есть любимая жена, чудесный сын, скоро у нашей доброй знакомой родится ребёнок. Жизнь удалась.
Я и представить не мог, что Катя в этот момент уже планировала следующий пост. Что через два часа, когда мы вернёмся домой, она снова сядет за ноутбук и продолжит поливать эту женщину грязью.
Ловушка захлопнулась в обычный вторник. Снова вторник. Совпадение?
Я смотрел фильм — кажется, какую-то комедию, уже не помню. Катя сидела рядом с ноутбуком, как обычно. Я краем глаза видел, как она печатает, но не придавал значения. Мало ли, с подругами переписывается, в инстаграме сидит.
И вдруг она ахнула. Негромко, но так, что я вздрогнул. Как мышь, которую прищемили дверью. Руки у неё затряслись, ноутбук заходил ходуном.
— Кать? Ты чего? — я повернулся.
Она молчала, глядя на экран расширенными глазами. Лицо пошло пятнами — красными, белыми, снова красными.
— Катя, что случилось?!
Она вскочила, едва не уронив ноутбук на пол, и выбежала из комнаты. Я слышал, как хлопнула дверь ванной, щёлкнул замок. Я остался сидеть, ничего не понимая.
Через минуту в телефоне зажужжало сообщение. От Алены.
«Юра, прости, что беспокою. Скажи, это ваша Катя? Я ничего не понимаю, объясните мне, пожалуйста».
И скрины. Много скринов.
Я открыл первый. Второй. Третий. Четвёртый.
Сообщения с аккаунта моей жены. Её настоящее имя, её настоящая фотография. Сообщения, разосланные Алене, Сергею, их друзьям. Про то, что «ребёнок от левого мужика». Про то, что «Алена ломала семьи». Про то, что «она и тебя разведёт, как лохушку».
Я читал и не верил. Потому что текст был написан её стилем — теми же фразами, которыми она ругала меня за разбросанные носки. Теми же интонациями, с которыми она обсуждала коллег по работе. Это была она. Сомнений быть не могло.
Я встал, подошёл к двери ванной, постучал:
— Катя, открой.
Тишина.
— Катя, открой, пожалуйста. Нам надо поговорить.
Она открыла. Стояла, вжавшись в стену, с мокрым от слёз лицом, и смотрела на меня как на палача.
— Я случайно, — прошептала она. — Юр, я случайно. Я не хотела. Я забыла сменить аккаунт. Я просто...
— Ты это делала, — перебил я. Голос был чужой, как будто не мой. — Ты всё это время это делала?
Она молчала. Только плакала. Слёзы текли по щекам, капали на пол.
— Зачем? — я повысил голос. — Зачем ты это делала?! Что она тебе сделала?!
— Ничего, — выдохнула она. — Ничего. Я не знаю. Я просто... я не знаю.
— Как ты не знаешь?! Ты полгода травила человека! Ты разрушала её жизнь, её брак, её репутацию! И ты не знаешь?!
Я кричал. Впервые в жизни я кричал на неё. Я не мог остановиться. Во мне всё кипело, разрывалось, пульсировало.
— Ты зачем пила с ней за здоровье ребёнка?! Ты зачем гладила её по животу, если в это время строчила гадости про неё?!
— Я не знаю! — закричала она в ответ. — Я сама не понимаю! Это как болезнь! Как наркотик! Я начинала и не могла остановиться!
— Болезнь?! — я расхохотался. Истерически, некрасиво. — Ты больная, да? Ты психическая? Ты поэтому разрушила нашу жизнь?
Она упала на колени прямо на кафельный пол в ванной. Схватила меня за ноги:
— Юрочка, прости меня, пожалуйста! Я всё исправлю! Я поговорю с ней, я извинюсь, я всё сделаю!
— Поздно, — сказал я. И вышел из ванной.
Дальше был ад. Настоящий, осязаемый ад.
Сначала звонок от Сергея. Я взял трубку, надеясь как-то объяснить, извиниться, сгладить. Но его голос был стальным. Таким тоном разговаривают с теми, кого считают врагами.
— Юрий, — сказал он. — Мы подали заявление. С вами будет общаться мой адвокат. Всё.
— Сергей, послушай, может, можно как-то договориться? Она не в себе, она...
— Она в себе, — перебил он. — Она прекрасно в себе. Я видел логи. Это длилось полгода. Полгода она методично уничтожала мою жену. Мою беременную жену. Ты бы видел, что с Аленой сейчас. Она в истерике, у неё угроза выкидыша. Из-за твоей жены. Поэтому не надо мне рассказывать про «не в себе». Всё. Через адвоката.
И бросил трубку.
Суд длился три месяца. Три месяца пытки. Я сидел в зале и слушал, как прокурор зачитывает обвинительное заключение. Страница за страницей. Комментарий за комментарием. Сообщение за сообщением.
«Обвиняемая, используя информационно-телекоммуникационную сеть "Интернет", создала не менее четырёх учётных записей с вымышленными данными...»
«...распространяла сведения, не соответствующие действительности, порочащие честь и достоинство потерпевшей...»
«...утверждала, что потерпевшая оказывала интимные услуги за денежное вознаграждение...»
«...призывала мужа потерпевшей усомниться в отцовстве...»
Я смотрел на скриншоты, выведенные на большой экран. На эти уродливые фразы, написанные её руками. И не мог соединить два образа. Моя Катя, которая варит борщ и читает сказки Степке. И этот виртуальный маньяк, сеющий смерть.
Экспертиза подтвердила: всё писала она. IP-адреса совпадали с нашим домашним. Время совпадало с тем, когда она сидела на диване «в интернете». Всё было доказано, разложено по полочкам, подписано и скреплено печатями.
Адвокат пытался спасти ситуацию. Говорил о стрессе, о послеродовой депрессии (хотя Степке уже было три года), о нервном срыве. Судья слушал с каменным лицом.
Потом слово дали Алене. Она вышла, бледная, с тёмными кругами под глазами, и сказала:
— Я не понимаю, за что. Я считала Екатерину подругой. Я доверяла ей своего ребёнка. Я приглашала её в свой дом. А она... она убивала меня. Каждое слово, каждое сообщение — это был нож. Я боялась выходить на улицу. Я боялась, что муж мне не поверит. Я чуть не потеряла ребёнка. Пусть суд решит.
Она села. В зале стояла тишина. Катя сидела, опустив голову, и мелко тряслась.
Приговор: штраф в размере 800 тысяч рублей. Компенсация морального вреда — ещё 300 тысяч. Судебные издержки. И принудительное наблюдение у психиатра.
800 тысяч. Все наши накопления. Каждая копейка, которую мы откладывали на квартиру. Всё, что я зарабатывал сверхурочными, ночными сменами, работой в выходные. Всё ушло в один день. Как в чёрную дыру.
Мы вышли из здания суда. Я смотрел на неё и молчал. Она смотрела в асфальт и молчала. Между нами была пустыня.
Дома нас ждала пустая квартира. Не в смысле мебели — в смысле жизни. Степка был у моих родителей — мы отправили его заранее, чтобы не травмировать. Я включил чайник, машинально, на автопилоте. Сел за стол. Она села напротив.
— Юр, — начала она. — Юр, прости меня. Я...
— Зачем? — перебил я. — Я тебя в сотый раз спрашиваю и в сотый раз не слышу ответа. Зачем ты это делала? Что она тебе сделала? Что мы тебе сделали?
— Ты — ничего, — заплакала она. — Ты вообще ни при чём. Я дура, я идиотка, я больная...
— Алена тебя ничем не обидела, — продолжал я. — Она доверяла тебе своего ребёнка. Она была благодарна. Она приглашала нас на праздники. Она считала тебя почти подругой. А ты... ты что?
— Я завидовала, — выдохнула она. — Хочешь правду? Я завидовала. У неё всё так легко получилось. Муж, деньги, квартира, эта её дурацкая счастливая улыбка. А я? Я сидела дома с ребёнком, не высыпалась, денег вечно не хватало, ипотека, кредиты... А она выскочила замуж за богатого и зажила припеваючи. Несправедливо.
— Несправедливо? — я не верил своим ушам. — Ты считаешь, что уничтожать человека — это справедливо?
— Я не уничтожала! Я просто... я хотела, чтобы она хоть немного почувствовала, что жизнь — это не только розовые пони. Чтобы знала, что люди видят, кто она на самом деле.
— Кто она на самом деле? — я повысил голос. — Она — хороший человек. А ты — ты кто? Ты — злобная, мелкая, завистливая тварь, которая разрушила всё, что мы строили десять лет. Из-за того, что у кого-то муж богаче. Ты это понимаешь?
Она молчала. Только плакала. Но в этих слезах уже не было ничего, кроме жалости к себе. Не к Алене, не ко мне, не к разрушенной жизни — к себе, пойманной с поличным.
Я сижу сейчас и пишу это. Три часа ночи. Она спит в спальне. Я слышу её дыхание через стену. То самое дыхание, которое десять лет успокаивало меня, говорило, что всё хорошо, что я не один. Теперь оно звучит как дыхание чужого, опасного зверя.
Деньги... Деньги можно заработать. Штраф мы выплатили, продав машину и заняв у моих родителей. Квартиру придётся откладывать ещё лет пять, а то и десять. Но это решаемо. Это просто цифры на бумаге.
А вот что делать с душой? Что делать с тем, что я смотрю на неё и вижу не любящую жену, а ту, которая писала «проверь отцовство» беременной женщине? Ту, которая улыбалась в лицо и втыкала нож в спину? Ту, которая разрушила нашу жизнь из чистой, беспричинной злобы?
Доверие не ранено. Оно мертво. Уничтожено под корень, выжжено калёным железом.
Я не знаю, что делать. Уйти? Оставить её одну с этим диагнозом, с этим приговором, с этим позором? Но как жить дальше рядом с человеком, которого ты боишься? Не физически — морально. Боишься, что однажды она снова сорвётся, и под удар попадёшь уже ты или наш сын?
Остаться? Пытаться простить? Но как простить то, что даже не было признано до конца? Она так и не сказала мне ничего внятного. Ни раскаяния настоящего, ни понимания. Только «прости, я дура».
А вы бы смогли простить такое? Нашлась бы у вас ниточка, за которую можно ухватиться, чтобы вытащить этого человека из болота и попытаться начать сначала? Или вы бы просто ушли, оставив за спиной руины, и начали строить новую жизнь, надеясь, что там, в этих руинах, не осталось ничего ценного?
Я не знаю ответа. Я сижу в темноте, смотрю на экран и слушаю её дыхание. И мне страшно. Не за неё — за себя. Потому что я не знаю, кто я теперь. Муж монстра? Жертва обстоятельств? Или просто слепой дурак, который десять лет жил с чужим человеком и ничего не замечал?
Наверное, время покажет. Или не покажет. Или просто сотрёт всё в пыль, как стирает воспоминания о счастливых днях, которых больше никогда не будет.