Сестра приехала к ним на выходные внезапно. Позвонила утром:
— Алёнка, привет. У нас дома ремонт, мне сбежать некуда. Можно я к вам с ночёвкой?
Алёна давно звала её «приезжай хоть на неделю», но всё время что‑то не складывалось: то сессия у Кати, то у Антона «важный проект» и ему нужна полнейшая тишина дома, то Алёне самой было не до гостей. Теперь она буквально выдохнула:
— Конечно! Приезжай. Я пирог испеку.
Катя приехала с рюкзаком и шумом. Ввалилась в квартиру, как вихрь, обняла Алёну, удивлённо осмотрелась.
— Ого, красиво у вас, — искренне сказала она. — Как из Пинтереста
— Из Пинтереста и есть, — усмехнулась Алёна. — Антон всё продумывал.
Антон вышел из кабинета, где работал удалённо, в домашней рубашке.
— Здравствуй, Кать, — вежливо кивнул. — Наконец‑то мы познакомились не по видеосвязи.
Катя, не зная ещё правил этого дома, кинулась к нему с объятиями. Он чуть‑чуть напрягся, но через секунду всё же приобнял её в ответ.
— Давно тут не было молодёжного шума, — сказал он будто полушутя, но в голосе проскользнуло что‑то, что Алёна прочувствовала всем телом: «ты меня не слушаешь, поступаешь неправильно».
Они сидели за столом. Катя рассказывала истории про универ, про своих одногруппников, про преподавателя, который называет всех «коллеги» и забывает имена. Антон иногда вежливо задавал вопросы, иногда проверял телефон под столом.
Алёна ловила себя на том, что снова следит за каждым словом: нельзя вести себя слишком громко, нельзя перебивать его, нельзя говорить что-то, что он потом разберёт на детали.
Разбор случился, когда Катя уже пошла в душ.
Они остались вдвоём на кухне. До блеска вымывая тарелки, Алёна напевала себе под нос старую песенку из их с Катей детства. Антон сел за стол, открыл ноутбук, но вместо того, чтобы печатать, смотрел на неё.
— Ты давно так себя не вела, — наконец произнёс он.
— Как? — не поняла Алёна.
— Как в общаге, — уточнил он. — Шумно, хаотично, бездумно. Печь пироги на ночь глядя, петь, бегать туда‑сюда… , - он прищурился. — Ты не устала играть в «старшую сестру»?
Алёна машинально выключила воду.
— Я… рада, что она приехала, — сказала она. — Мы редко видимся.
— Рада — это одно, — спокойно возразил он. — Но ты опять теряешь берега. Ты всё время подстраиваешься под кого‑то. То под меня, то под сестру. В итоге сама не знаешь, кто ты. Это у тебя с детства. Я же вижу, — он вздохнул. — Я устал быть тем, кто один твёрдо стоит на ногах.
Фраза «я устал» доставила боль. Алёна вжалась в раковину.
— Я… — она искала слова, — я не хочу, чтобы ты уставал из‑за меня.
— Тогда, может быть, начнёшь, наконец, работать над собой, а не изображать идеальную хозяйку перед родственниками? — тихо спросил он. — Ты сейчас весь день прыгала вокруг неё. Завтра будешь лежать пластом и ныть, что всё плохо. Я уже знаю этот сценарий.
«Сценарий» — любимое слово Антона. Всё в её жизни было сценариями, которые он «видел насквозь».
Алёна почувствовала, как в груди поднимается знакомая волна стыда, готовая смыть любые возражения. В этот момент дверь ванной тихо приоткрылась.
— Я полотенце забыла… — осторожно сказала Катя, высунув голову. — Ой, простите, вы разговариваете?
Антон тут же сменил выражение лица, мягко улыбнулся.
— Ничего, Кать, бери полотенце, — сказал он. — Мы просто обсуждаем кое‑какие взрослые штуки. Алёна у нас опять пытается всем угодить и забывает про себя,— он чуть повернулся к Алёне. — Правда?
Слова были сказаны почти шутливо. Но Катя, судя по тому, как дёрнулся у Алёны подбородок, услышала не только смысл, но и совершенно другой тон, а не гадкую наигранность.
Алёна почувствовала, как будто её голую выставили на свет. Перед младшей сестрой, для которой она столько лет хотела казаться «той, у кого всё хорошо».
— Я не… — начала она.
— Ладно, не будем при гостях, — мягко оборвал Антон. — Потом договорим.
Катя быстро схватила полотенце из своей сумки и закрыла дверь. Вода в душе загремела громче, чем нужно.
Антон вернулся к ноутбуку, бесшумно печатая.
Алёна стояла над раковиной, чувствуя, как дрожат руки.
Она вдруг очень отчётливо увидела себя со стороны: девушка двадцати пяти лет стоит у раковины, молчит, пока мужчина ровным голосом раздаёт характеристики её личности. В ванной — подросток, который это слышит.
Картина была такой знакомой, что у неё заложило уши. Только в детстве вместо спокойного голоса был крик и мат. Суть, казалось, не изменилась: кто‑то объясняет женщине, какая она неправильная, а ребёнок слушает.
Ночью Катя написала ей из комнаты:
«Я всё слышала. Если бы это мой парень так с тобой говорил, я бы его убила, честно. Почему ты это терпишь?»
Алёна сидела на краю кровати, освещённая экраном телефона.
Ответ «это ты ничего не понимаешь» застрял где‑то между мозгом и пальцами. Вместо этого она набрала:
«У нас всё не так однозначно. Он много для меня делает».
Катя ответила почти сразу:
«Да хоть квартиру он тебе купил бы. Так разговаривать нельзя. Я на тебя в детстве смотрела и думала: вот вырасту и буду как Алёнка, у меня всё будет нормально. А ты сейчас как мама, Лёль. Только не обижайся, ладно?»
«Как мама».
Алёна положила телефон на тумбочку, легла, уткнувшись в подушку. Внутри поднялась тошнотворная волна.
Она вцепилась в одеяло, как тонущий в обломки корабля.
«Я как мама», — стучало в висках. — «Только без обид. А Катя — как я. Смотрит и учится. Чему?»
Алёна вспомнила, как в детстве слушала мамины оправдания: «Он вспылил», «Он нервный», «У него работа тяжёлая», «Зато он всё оплачивает». Помнила собственное детское чувство: мир устроен так, что мужчина имеет право ломать, женщина — должна терпеть и объяснять всем, что это и есть любовь.
И вдруг поняла: если она не решит измениться, не пересилит себя, то скажет Кате ровно это же. Не словами — жизнью.
Это было хуже, чем любая паническая атака.
***
Следующим утром Антон ушёл по делам, оставив Катю и Алёну на кухне.
— Ты серьёзно считаешь, что это любовь? — спросила Катя, помешивая ложкой чай. Голос у неё был осипший, взрослый. — То, как он с тобой разговаривает?
Алёна открыла рот, чтобы произнести: «Ты ещё маленькая, ты не понимаешь». Но увидела перед собой не «маленькую», а почти взрослую девушку с кругами под глазами. И вдруг — себя в её возрасте, с такими же кругами.
— Я… — она вдохнула. — Я долго считала, что да. Что это… взрослая любовь. Где всё спокойно, без драмы. Где, если тебе говорят, что ты не права, значит, ты правда не права.
Катя фыркнула.
— Он тебя всё время бесит и пугает, — спокойно сказала она. — Я это вижу. Ты сжимаешься при каждом его замечании. Ты как будто всё время ждёшь, где и когда он тебя ткнёт.
Алёна села на стул. Слова сестры били по тем местам, куда она сама боялась смотреть.
— Мне страшно, — тихо сказала она. — Страшно без него. Страшно с ним. Страшно признать, что я… опять выбрала себе… — она запнулась, — дом, где страшно.
Катя посмотрела на неё очень внимательно.
— А мне страшно смотреть, как ты себя теряешь, — сказала она. — Я не хочу, чтобы у меня потом тоже так было. Понимаешь?
Фраза, сказанная вчера психологом, всплыла сама: «Вопрос не в том, что он делает. Вопрос в том, чему вы учитесь рядом с ним. И чему учатся другие, глядя на вас».
Алёна вдруг очень отчётливо увидела: если она останется с Антоном, Катя унесёт с собой простой урок: «Даже если сильная, умная, красивая женщина может оказаться в таких отношениях — значит, это норма. Значит, и я могу в это влипнуть».
От этой мысли стало невыносимо холодно.