Небольшое тёмное помещение с местами для зрителей. Два ярких экрана — на стене и на полу. Проектор, ноутбук и графический планшет. Это всё, что нужно для научно-популярного проекта «Топографический театр», где Василий Галкин рассказывает об истории и архитектуре Петербурга, используя карты: приближает и отдаляет, обводит здания в кружочек, рисует галочки и стрелки, показывает фото исторических персонажей.«Топографический театр» стал одним из участников сайт-специфик спектакля «Светило», премьера которого состоялась 28 сентября 2025 года. Это документально-пластическое исследование театра «Нити» о судьбе физика Сергея Вавилова и Государственного оптического института, где он работал. В полузаброшенном здании института (сейчас — Вавилов Лофт) и располагается «Топографический театр».
«Тезис» поговорил с Василием Галкиным о детском увлечении, выросшем в небанальный локальный проект, судьбе Вавилов Лофта и внимании к прошлому, а также с режиссёрами театра «Нити» — о спектакле-променаде и документальных материалах.
«Топографический театр»
___________________________________
Василий Галкин — автор просветительского проекта «Топографический театр», историк. Окончил исторический факультет СПбГУ. Работал в Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи с 2017 по 2025 год. С 2025 года — специалист по лекционной работе Государственного музея истории Санкт-Петербурга.
___________________________________
— Василий, вы раньше работали в Артиллерийском музее, сейчас — в Петропавловской крепости. Расскажите про свой путь, про важные вехи в профессии, на кого учились.
— Я учился на историческом факультете СПбГУ, на кафедре этнографии. Ещё во время учёбы начал искать своё место: немного поработал в архиве и в школе. После работы в школе решил, что никогда не буду работать с детьми. Позже, уже работая в музее, понял, что как раз с детьми общаться проще всего.
Приходилось не только по профессии работать: и сантехником был, и плотником, антенны устанавливал — всё как обычно у российской интеллигенции. Оказалось, что молодому историку не так просто найти своё место в профессии.
В 2017 году я прибился к Артиллерийскому музею, начал работать экскурсоводом, остался там надолго, потому что нашёл своё место в просветительской работе. Работа экскурсоводом стала для меня вызовом, потому что говорить я не умел вообще. Я и сейчас плохо говорю и, как мне кажется, косноязычен: постоянно ищу правильные слова, не всегда успешно. Но тогда было ощущение, что просто учусь говорить, товарищи по музею меня буквально учили.
В этом жанре мне работать понравилось. В годы учёбы шёл процесс накопления знаний, а тут появились навыки и инструменты, чтобы этими знаниями можно было делиться. Настоящее удовольствие!
В Артиллерийском музее я проработал 8 лет, начал заниматься научно-исследовательской работой. В 2025 году пришёл в Музей истории Санкт-Петербурга — организую работу лектория Петропавловской крепости, участвую в создании экспозиций.
— Как пришла идея «Топографического театра»?
— Я пытался сам себе ответить на этот вопрос. И вообще размышлял о генезисе идей в истории культуры и технологий. Прихожу к выводу, что роль личности (моей в данном случае) минимальна. Ощущение, будто вся жизнь и все обстоятельства подводили меня к тому, чтобы в какой-то момент в голове возник образ места, в котором я бы сам хотел побывать. При этом его ещё никто не создал. Поэтому я решил сделать его сам.
Помню, как ещё дошкольником расстилал карты на полу — и залипал
Путь к «Топографическому театру» начался ещё в детстве: уже тогда я питал нездоровую любовь к картам. Дома их было огромное количество: мама много путешествовала и из разных городов привозила туристические карты. Помню, как ещё дошкольником расстилал их на полу — и залипал. Кстати, отсюда и идея, которая легла в основу «Топографического театра»: карта должна лежать, а не висеть на стене. Так с ней проще и удобнее взаимодействовать как с пространством. Мы ведь и пространство планеты воспринимаем горизонтальной поверхностью. В общем, ребёнком я ползал по картам… Чего там только не было: Анапа, Крым, Карелия. Тот мальчик даже пытался сложить пазл из карт разных регионов. Иногда получалось — например нашёл, как срастить Анапу с Селигером.
В школьные годы появилось ещё одно большое увлечение — история. Помню, размышлял о том, стать мне историком или географом. Почему-то именно в науке себя мыслил. Скорее всего это влияние среды и семьи. Уже в раннем возрасте у меня сложилось представление, что есть только два достойных созидательных дела — наука и искусство. Для искусства нужен талант, а для науки — усердие и способность потреблять и обрабатывать большие объёмы информации. Второе мне было ближе.
Осваивать историческую картографию я начал в университете. Изучал соответствующий софт, чтобы сопровождать картами курсовые работы. Карта может служить ёмким способом изложения информации не только о месте, но и о событиях, явлениях. Это концентрат информации, представленный графически. Именно в студенческие годы я загорелся идеей освоить инструментарий для создания исторических карт. Этот навык пригодился мне в Артиллерийском музее, где я разработал несколько военно-исторических карт для экспозиции.
— А как создаются карты?
— Я работаю в геоинформационной системе QGIS. Это открытое ПО, которое разрабатывает большое сообщество во всём мире. И это тот случай, когда свободно распространяемое ПО не уступает платным аналогам. Но техническому изготовлению карты предшествует изыскание, сбор материала, работа с источниками. Карта — это способ рассказать историю.
— То есть вы не текстом пишете, а иллюстрируете?
— Иногда и текстом, но да, карта для меня — наглядный способ сформулировать рассказ. В случае с музеем это особенно актуально, поскольку музей — место, куда люди приходят не читать, а смотреть.
Первая моя карта в Артиллерийском музее — боевой путь осадной пищали «Инрог». Это такая здоровенная шестиметровая пушка времён Ивана Грозного. На экспозиции карта стоит рядом с орудием и показывает маршрут и события первого его похода — в 1577 году вместе с Иваном Грозным по территории Ливонии. Получается, что музейный предмет дополнен рассказом в графической форме.
— Сколько времени занимает отрисовка карты?
— Конкретно эту карту я отрисовал за пару ночей. Это технический процесс. А информацию перед этим собирал и обрабатывал около месяца.
В годы работы в музее я начал размышлять о том, как можно демонстрировать карты в экспозиции, как использовать их в просветительских проектах. Однажды в разговоре с коллегой проскочила шутка: если в экспозиции, насыщенной предметами, нет места на стенах, почему бы не разместить карты на полу? Шуточный образ засел в голове, а потом дополнился пониманием того, что в век технологий это может быть не просто статичное изображение, а экран, с которым можно взаимодействовать. Какой-то экран, на котором карты оживут. Поэтому решил сделать.
Вот и получается, что моя роль в изобретении «Топографического театра» минимальна. Было увлечение, которое вело меня к этому, а современные достижения техники подкинули красивый образ, который мне понравился. Дальше всё просто: помещение, китайский графический планшет, на котором я рисую, проектор, купленный на Авито, он проецирует карты на стол перед зрителями. Сложности возникли только с выработкой программного инструментария, но он тоже собран на коленке из разных решений.
Первый в истории атлас был издан Абрахамом Ортелием и назывался «Theatrum Orbis Terrarum» — «Зрелище круга земного»
Так и возник проект, в основе которого лежит очень простая идея: использовать карту как способ вовлечения и погружения зрителя в повествование, как средство превращения рассказа в театральное действо.
— Кстати, почему выбрали такое название — «Топографический театр»? Что в нём есть от театра?
— Так получилось, что понятие «театр» монополизировали и присвоили себе театралы, простите за тавтологию. Но значение этого слова шире. Что такое theatrum? Зрелище. В смысле демонстрации, показа. Например, в анатомическом театре не играют актёры, но предполагается демонстрация. Можно вспомнить и первый в истории атлас — множество карт, собранных в одном переплёте. Он был издан Абрахамом Ортелием и назывался «Theatrum Orbis Terrarum» — «Зрелище круга земного», в значении «обозрение», «демонстрация».
Таким образом, «Топографический театр» — это не театр в смысле игрового пространства, а место, где демонстрируются карты и упор делается на визуализацию. Хотя элемент драматургии, конечно, тоже должен быть в рассказе.
— Как случилась коллаборация с независимым театром «Нити» и участие в их сайт-специфик спектакле «Светило»?
— Мы с театром «Нити» — соседи по Вавилов Лофту. Познакомились пару лет назад, когда у ребят возникла идея сделать спектакль о Лофте и здании Государственного оптического института, в котором он располагается. Хотели создать спектакль-экскурсию, где будет показана история института и современное состояние здания, жизнь нашего неформального пространства. Во время променада зрители должны были познакомиться с творческими резидентами: художниками, музыкантами, видеографами, ремесленниками. Я был одним из резидентов.
Когда ребята погрузились в биографию, дневники и письма Сергея Вавилова, они увлеклись историей самого института и здания. Так акценты сместились в прошлое, режиссёры не стали включать в спектакль показ студий резидентов. Меня оставили, чтобы я сделал вводную часть об истории здания и места, на котором оно находится.
То, что я оказался в этом проекте, — совершенно необыкновенный опыт. Ребята — люди из другого мира, мира искусства. Они настоящие творцы, светлые, безумно красивые, как и положено актёрам.
— На спектакле происходят встречи с новой для вас театральной аудиторией. Расскажите, как они реагируют — может, были интересные истории?
— На одном из последних показов был забавный случай. Я в спектакле выступаю не как Вася Галкин, я играю сотрудника института Павла Петровича Гусева, который рассказывает о прошлой жизни здания.
Идёт спектакль, заканчивается моя часть, подходит зритель и спрашивает: в каком отделе вы работали? Я смутился: не могу же я врать, но при этом я ещё будто бы должен быть в роли. На выручку пришла супруга этого товарища, которая правильно оценила обстановку и спасла меня от позора — увела мужа вслед за группой зрителей. Позже оказалось, что этот человек — сотрудник института, доктор наук. Он потом давал советы создателям спектакля. Мы ведь не физики, можем где-то и соврать, что-то напутать. Мне, например, немного неуютно, когда рассказываю про люминесценцию, — вдруг я ересь несу?
— Думаю, «Светило» — идеальный пример спектакля, в который вы смогли вписаться, потому что это не классический драматический театр со сценическим пространством, а променад, и он буквально «приходит» к вам — всё очень органично.
— Именно. Что от меня требуется? Сыграть учёного: душнить, волноваться перед публикой. А я, собственно, такой и есть. Занудничаю, нагружаю зрителей историями о прошлом, при этом действительно волнуюсь. Вполне органично.
Если без шуток, спектакль крутой получился. Ребята в него душу вложили. Это история вне времени: про людей созидающих и людей разрушающих. Во все времена были и те, и другие. Но творцы упорны в своём движении вперёд.
— Ещё мне кажется важным, что на спектакле чувствуется сиюминутность, потому что непонятна судьба Вавилов Лофта. Постоянно ведутся разговоры, что его то ли будут перестраивать, то ли вообще сносить отдельные корпуса.
— Да, это болезненная тема для всего сообщества Лофта, дамоклов меч над нами. Пока есть установка, что минимум полгода мы здесь, а дальше — неопределённость. Многие резиденты своими руками создавали творческие пространства, вкладывали ресурсы, кто-то с улицы тащил стройматериалы и мебель, чтобы свить из этого своё уютное гнездо для творчества.
Это чем-то похоже на потлач американских индейцев, когда дарение становится практикой, формирующей сообщество
Очень многое сделано во взаимодействии с соседями — резиденты помогают друг другу, идёт постоянный процесс обмена и дарения. Это чем-то похоже на потлач американских индейцев, когда дарение становится практикой, формирующей сообщество. Тот, кто больше всех дарит, получает авторитет внутри общины.
Отчасти Вавилов Лофт похож на сквот. Я в юности застал сквоты, ещё в нулевые. В России эта практика не прижилась, не развилась, но сообщество Лофта реализовало что-то похожее, только в легальном поле.
— Почему вы выбрали именно это пространство для своего проекта?
— Раньше в Тучковом переулке, по пути от метро «Василеостровская» к истфаку, было заведение «Окоп». Это был полуподвальный бар, где наливали «Василеостровское тёмное». Туда можно было зайти и встретить однокурсников и своих же преподавателей. Почему-то завсегдатаями бара были историки и философы — смотрели футбол вместе, обсуждали диссертации, ели гренки.
«Окоп» закрылся — закончилась эпоха. И когда я узнал, что совсем рядом появился лофт, то задумался о том, чтобы обосноваться неподалёку от памятного места. Ну и объективно — центр города, рядом с университетом, доступная аренда.
— Что самое сложное в таком независимом локальном проекте? И что, наоборот, волшебно?
— Самое сложное — отсутствие денег. А здорово то, что я сам определяю себе рамки, правила и форматы. Было бы только время на творчество. Когда оно есть, просто получаю удовольствие. Поэтому самое крутое в работе над «Топографическим театром» — это свобода.
— В команде «Топографического театра» вы один сейчас?
— Да, но есть друзья, которые помогают участием. Думал про расширение коллектива, но сейчас оно меня ограничит обязательствами, лишит свободы, а я пока не хочу.
Бывают периоды, когда я по несколько месяцев не провожу никаких мероприятий по каким-то причинам. Брал паузы, чтобы разработать новые форматы, поработать над технической частью и концепциями программ. Со стороны это, наверно, не очень хорошо выглядит, но я всегда говорю, что «Топографический театр» существует в формате эксперимента, он ещё создается, поэтому паузы для апгрейдов неизбежны. Спасибо той части аудитории, которая ждёт новых программ, пинает в хорошем смысле, мотивирует вылезать из периодов затишья.
— Думаете ли вы создавать новые программы, развивать проект?
— Создаю по мере появления свободного времени. Сейчас всё чаще смотрю в сторону организации мероприятий с приглашёнными рассказчиками. «Топографический театр» — это ведь площадка не только для моих выступлений. Планирую приглашать спикеров. Благо, друзей историков у меня много, и им есть что рассказать.
Из недавних экспериментов — опробовал формат своеобразного клуба путешествий. Что-то вроде посиделок вокруг карты с путешественником. Первой в этом формате выступила Ира Босенко, она историк маячной службы и в прошлом году совершила большую экспедицию по маякам Японии на велосипеде. Она рассказывала о своей поездке, а я по карте прокладывал её маршрут.
Думаю, у многих такое было: вы съездили в путешествие, а потом рассказываете о нём друзьям, открываете гугл-карту на компьютере или телефоне, показываете маршрут и места. Получилось что-то похожее, только вокруг стола с картой собралась большая компания.
— Что для вас главное в «Топографическом театре»? Что больше всего вдохновляет в проекте?
— Мне нравится реакция зрителей. Сама по себе идея «Топографического театра» очень простая и будто лежит на поверхности, но зрителями воспринимается как что-то новое и зрелищное. Формат, в котором карта лежит между рассказчиком и аудиторией, действительно вовлекает людей.
— Наверное, дело ещё в отсутствии назидательности: вы не как учитель с висящей на стене картой, а наравне со всеми делитесь знаниями.
— Да, возможно. Вдохновляет ещё и то, что эффект достигается очень простыми средствами. Хочется экспериментировать дальше. Вообще я был бы рад, если бы кто-то ещё взял на вооружение этот формат. Сам я все истории не расскажу. Если кто-то сделает лучше, вложит больше средств в подобный проект — класс!
— А как вам кажется, почему в принципе сейчас возник интерес к прошлому города, к краеведению?
— Я бы не сказал, что это недавний всплеск интереса. Люди и раньше ходили в музеи. Сейчас есть разные форматы подачи, появилось множество интересных проектов, таких как «Петербург глазами инженера», «Институт Петербурга». Возможно, новизна и разнообразие привлекают широкую аудиторию.
— В то же время есть краеведческие музеи, где сегодня откровенно скучно. В основном в регионах.
— Да, многие из них устарели. Мы шагнули в эпоху, когда нужны новые средства демонстрации. Способы восприятия и динамика потребления информации вышли на новый уровень, система просвещения должна учитывать это. У многих музеев просто нет ресурсов на создание современных экспозиций.
А про интерес к прошлому — все мы находимся в диалоге с прошлым, задаём ему вопросы. Кто-то обращается к своему личному опыту, кто-то к историческому. Есть и обратная сторона: кого-то этот диалог засасывает в систему мифов, кто-то и вовсе зацикливается на травматическом историческом опыте. Иногда возникает ощущение, что некоторые вопросы прошлому лучше не задавать.
— Говорят, если не проживёшь, не прогорюешь прошлое, оно останется — так и с историей нашей страны, которая замалчивается и остаётся неотрефлексированной.
— Нашей стране тысяча лет, но мы сейчас будто ментально застряли в недавнем травматическом XX веке. Прошлый век у нас был эпохой крайностей. Были потрясения, о причинах и сути которых мы в общественном диалоге до сих пор спорим. Шумим без толку. То ищем виноватых и кого-то осудить пытаемся, то универсальные ответы и источник истины ищем в этом прошлом — в результате ещё больше зацикливаемся и снова уходим в крайности.
Мне кажется, сам диалог с прошлым мы должны иначе выстраивать — как с неким багажом опыта, который не бывает хорошим или плохим. И тем более не как с источником, который расскажет нам, как правильно жить.
Очень часто мы относимся к истории потребительски. Апеллируем к прошлому в спорах на личном и государственном уровне, находим в прошлом аргументы только для того, чтобы кому-то доказать, что он не прав. Эксплуатируем историю как можем. Видимо, привыкли всё потреблять и использовать как ресурс. Ягода растёт — её надо съесть, бежит стадо оленей — надо их приручить, нефть под землёй лежит — выкачаем и продадим. Теперь пришли к тому, что научились эксплуатировать то, чего уже нет, — прошлое.
И эта эксплуатация истории, которая во всём мире сейчас практикуется, до добра не доведёт. Считаю, что даже в рыночную эпоху не всё должно становиться частью рынка, в широком смысле. А такие сферы, как просвещение и воспитание, и вовсе требуют только вложений, поскольку это наш социальный клей, который формирует из нас общество разумных людей.
Театр «НИТИ»
Алиса Булгакова, магистральный режиссёр спектакля «Светило»
— Почему этот проект важен для вас?
— Есть вероятность, что театру нужно будет покинуть здание, в котором он существовал много лет. Точно так же когда-то случилось и с институтом — история повторяется, хотя масштабы разные. Здание стоит, несмотря на то что в нём разворачивается уже не первая подобная история, и хранит в себе память с тех давних лет в виде различных артефактов, объявлений, приборов. Здание стоит и носит имя человека, о судьбе которого люди, ходящие по этому зданию каждый день, ничего не знают. Тем временем, его судьба — очень сильная история, как он сам писал, о «трагедии человеческого сознания». Мне кажется, всё это не может быть неважным.
— Брали ли вы за основу воспоминания реальных людей, физиков, оптиков, которые там работали? Приходили ли они на показы спектакля?
— Весь спектакль пронизан реальными документальными дневниковыми записями Сергея Вавилова и его брата Николая Вавилова. Эти цитаты, как и письма, переданы слово в слово. Что касается воспоминаний работников института, они используются частично — нам удавалось встречать работников в коридорах Лофта, фиксировать их комментарии о том, как здесь раньше кипела работа. В спектакле эти описания используются.
Светлана Амирханова, режиссёр одной из линий спектакля «Светило»
— Да, мы брали за основу реальные воспоминания сотрудников ГОИ. Во время создания спектакля сотрудники ГОИ забирали последние вещи из тех помещений здания, которые были законсервированы. На показы приходят много людей, которым важно это место: те, у кого родственники были знакомы с Вавиловым, бывшие сотрудники. Недавно был сотрудник института, у которого отец с 1971 года возглавлял голографическую лабораторию ГОИ, а позднее — целый отдел, занимавшийся голографической тематикой.
— После спектакля актёры рассказывали, что некие «сталкеры» приносили вещи, собранные в здании, — этот реквизит вошёл в спектакль?
— Когда в Вавилов Лофте открылись последние коридоры и лаборатории, ранее законсервированные, по ночам начали приходить сталкеры. Они бродили по тёмным помещениям с фонариком, некоторые из них представлялись химиками. Мы отправились в эти кабинеты на поиски фотографий сотрудников института. Сами смогли найти очень мало, но встретили одного из сталкеров, рассказали ему о проекте — и через несколько часов, уже глубокой ночью, он принёс нам фотографии. Нам очень не хватало лиц, работавших в ГОИ.
____
Автор: Наталья Стародубцева
Теги: Архитектура Интервью Искусство История Театр Я делаю