Это случилось так давно, что я ещё и в школу не ходила. Но девочка я была рослая, и мама частенько посылала меня с поручениями. Как сейчас помню тот день: она протянула мне литровую банку молока прикрытую капроновой крыжкой, и сказала: «Снеси-ка бабке Агафье, что живёт на другом конце деревни».
Изба её стояла каким то особняком, маленькая, неказистая. Я дёрнула за дверную ручку тяжёлой двери — она оказалась не запертао и перешагнула через высокий порог.
Внутри было всего две комнаты: кухонька да горница. В центре горницы стояла печь. Не обычная русская печь, а столбянка — круглая, обшитая железом, похожая на большую консервную банку или на сказочную башню. Я сделала шаг и, как меня учили дома, громко и четко произнесла:
— Здравствуйте!
Тишина. На моё " здравствуйте", не откликнулся никто. Только где-то в глубине избы слышалось странное шабарканье — тихий шорох, возня, будто мышь возится в тряпках, или… Я всматривалась в незнакомую обстановку, но никого не видела. И вдруг мой взгляд упал на печь.
Из открытой дверцы печки торчали валенки. Старые, подшитые. Они не лежали — они слегка подрагивали, и оттуда, из печи, доносилось то самое шебуршание. Кто-то сидел там, в тёмной топке столбянки, и возился.
Я остолбенела. Детский ум отказывался понимать: как можно залезть в печь, в этот жуткий, пыльный лаз? И главное — зачем? В голове пронеслось всё, чему учили родители: «чужих людей бойся», «не шали», " старших почитай" но здесь было что-то другое, чему нет названия. Крик застрял в горле. Развернувшись, я пулей вылетела из избы, прижимая к груди банку с молоком, и неслась домой без оглядки.
— А ты почему молоко обратно принесла? — удивилась мама, когда я, запыхавшаяся и красная, влетела в сени. — Почему обратно принесла?
— Никого там нет, — выпалила я первое, что пришло в голову.
— Как нет? — мама нахмурилась. Странно… Куда ж она делась? Она ведь из дома никогда не выходит, ноги больные.
Я промолчала. Так и не рассказала никому про те валенки торчащие из печки. Боялась, что засмеют, назовут выдумщицей, да и самой себе было жутко вспоминать этот чужой, шевелящийся мрак.
Прошли годы. Я выросла, уехала из деревни, но тот случай иногда всплывал в памяти, щекоча нервы. И вот, будучи уже взрослой, в один из приездов к маме, мы сидели на кухне, пили чай, я слушала новости деревенские и вдруг как то само собой зашёл разговор и про Агафью.
— Мам, а помнишь, ты меня в детстве к Агафье с молоком посылала? А я принесла обратно и сказала, что никого нет?
— Помню, — кивнула мать. — Странно тогда было. Куда она, думаю, подевалась?
— Я тебе наврала, — выдохнула я. — Она была дома. Вернее, не она, а валенки её. Она в печке сидела. Я испугалась и убежала.
Я ожидала чего угодно: удивления, недоверия, может быть, смеха. Но мама только вздохнула, спокойно так, будто я сказала что-то обыденное, и помешала ложечкой чай.
— А-а, — протянула она. — Так это черти её затащили.
— Кто? — опешила я.
— Черти. Нечистая сила. Она же, царствие ей небесное, если можно так упомянуть душу её грешную, чудная была. Всё с нечистью и водилась, а работы по дому не давала — боялась, видно, что в субботу придется работать. Вот они её и доставали. То спрячут, то затащат куда.
— Как... прятали? — прошептала я, чувствуя, как по спине снова ползет тот самый детский холодок.
— А так. Я ж тебе не рассказывала, мала ты была. Однажды она голову свою засунула между железных прутьев в спинке кровати. Застряла намертво, кричит, а вытащить не может. Мужиков звали, так они ножовкой дужку распиливали, чтоб бабку освободить. Вот такие дела.
Мама замолчала и подлила себе чаю. А я сидела, смотрела на её спокойные руки и думала о том, что детский страх оказался правдой. Только правда эта была страшнее, чем я могла себе представить. И теперь, когда я вспоминаю ту железную печку-столбянку, я точно знаю, что в ней тогда кто-то был ещё кроме бабки Агафьи.