Я стоял в проходе с программкой, мятой уже по краям, и тупо пялился на люстры. В зале было красиво, слишком красиво, как в отеле, где тебе не по карману даже чай. Публика собиралась неторопливо — питерская публика, которая умеет носить пальто так, будто оно от купца Елисеева передалось по наследству. Я чувствовал себя самозванцем, но, кажется, здесь это было нормально.
— Вы часто на джаз ходите? — спросил мужик в очках, усаживаясь рядом и зачем-то разглаживая пальто на коленях, хотя на нем не было ни складки.
— Честно? — сказал я. — Я хожу туда, где можно просто постоять с умным лицом и не отсвечивать.
Он засмеялся. Хорошо засмеялся, без напряга.
— Это правильно. Тут половина зала так же делает, только рожу кирпичом делают, чтоб никто не догадался.
Разговорились. Он оказался инженером, старым, советским еще, наверное. Спросил, кто играет, я сказал, что Бутман, он кивнул, мол, нормально. Про Долину никто не говорил. В программе её не было, я специально посмотрел.
На сцене началось. Саксофон — густой такой, теплый, контрабас — вразвалочку, пианист руками молотил, но в такт. Бутман выходил, шутил, зал расслаблялся. Все было как надо.
— Сейчас красиво будет, — сказал инженер.
— А до этого что было? — спросил я.
— До этого правильно было. А сейчас — красиво.
Я запомнил эту фразу. Потому что через полчаса она стала звучать иначе.
Она вышла без объявления. Просто вышла. Резко. Я даже не понял сначала, кто это, просто какая-то тетка вырулила из-за кулис и встала рядом с Бутманом. Он, кстати, молодец — не растерялся, представил её, но уже было поздно. Поезд ушел.
— Это Долина, что ли? — спросила женщина слева у своего мужа.
— Похоже, — сказал он.
— А чего без объявления?
— Видимо, сюрприз.
— Сюрприз — это когда цветы дарят, а не когда... — она не договорила.
Долина начала петь. Громко. Мощно. Профессионально. Зал молчал. Не слушал, а именно молчал. Такая тишина бывает, когда люди не знают, как реагировать, и ждут, что кто-то начнет первый.
Первый встал мужик в третьем ряду. Оглянулся, проверил, видят ли его, и пошел к выходу. Стыдно ему было, по походке видно.
— Может, плохо ему? — спросил инженер.
— Не, — сказал я. — Просто не хочет.
Через минуту поднялась пара. Потом еще двое. Потом сразу ряд.
Люди вставали и уходили. Без шума, без скандала, по-питерски — культурно. Но от этого было еще обиднее. Когда матерятся и хлопают дверями — это эмоции. А когда просто собирают вещи и уходят, не глядя на сцену, — это приговор.
— Ничего себе, — сказал инженер. — Вы это видите?
— Вижу, — сказал я. — Тут не заметить сложно.
Сзади бабка какая-то сказала внуку, или кому там, молодому парню:
— Пойдем, Петь. Я за джаз платила.
— Ба, ну давай послушаем.
— Я и так сорок лет слушаю, — сказала бабка. И они ушли.
Я сидел и чувствовал себя странно. Вроде я никуда не уходил, но как будто тоже участвую в этом всем. В этом молчаливом голосовании ногами.
На сцене Долина пела. И пела хорошо, без дураков. Но чем больше народа уходило, тем громче она, кажется, старалась петь. Или мне казалось.
— Это демонстрация, — сказал кто-то сзади.
— Это пиздец, — сказал другой.
К середине выступления зал был полупустой. Сидели только те, кому было реально пофиг, или те, кто постеснялся встать.
Когда она допела, хлопали. Но как-то... не вместе. Кто начал, кто закончил, кто просто в ладоши похлопал для приличия.
Кто-то подошел к сцене с цветами. Один мужик. Она улыбнулась, взяла. Красиво взяла, без надрыва.
Мы вышли в фойе. Там уже обсуждали.
— Это провал, — сказал один.
— Какой провал, она же пела нормально, — сказал другой.
— Нормально — это не для сцены. Для сцены надо либо хорошо, либо никак.
— Это публика дура.
— А кто платил? Публика и платила.
Инженер догнал меня у гардероба.
— Ну что, — говорит, — понял?
Я пожал плечами.
— Люди за одним пришли, а получили другое. И не захотели молчать.
— Встали и ушли, — сказал он.
— Да.
— А могли остаться. Из вежливости.
— Не захотели быть вежливыми.
Он задумался.
— Это в Питере редкость.
Мы вышли на улицу. Холодно. Темно. Где-то музыка играла, из машины, наверное. Простая, не джаз, но живая.
— Странный вечер, — сказал он.
— Да нет, — сказал я. — Обычный. Просто иногда тишина громче музыки.
Он кивнул и пошел к метро.
Я потом долго думал, кто тут прав. Те, кто ушли, или те, кто остался хлопать? Ушедшие — они честнее, наверное. Встали и сказали всем своим видом: "Мы так не договаривались". А оставшиеся... ну, они остались. Сидели, улыбались, хлопали, и в этой вежливости было что-то неприятное. Как будто им все равно, что на сцене, лишь бы не скандалить.
Питер вообще умеет наказывать молчанием. Не ором, не свистом, а пустыми креслами. Это, наверное, самое страшное для артиста — когда ты поешь в полный голос, а перед тобой пустота.
Но самое обидное во всей этой истории даже не пустой зал. Самое обидное — что никто не сделал выводов. Долина уехала на следующее выступление, организаторы, наверное, посчитали деньги и остались довольны, те, кто хлопал, пошли домой и забыли. А ушедшие — просто растворились в городе, каждый со своим чувством правоты.
И вот это расхождение по разным сторонам — оно и есть настоящий финал. Без занавеса. Без аплодисментов. Только звук шагов по мокрому асфальту, который, если честно, любой музыки дороже.