Я посмотрела на Соню в кроватке, на старые обои в цветочек, которые мы так и не успели переклеить, и поняла: эти восемьсот тысяч — последние. Они не вернут их никогда. И дело даже не в деньгах. Дело в том, что для них я — пустое место, инкубатор для их внучки.
Муж приехал от родителей под вечер, мятый и какой-то чужой. Дима разулся в прихожей, долго возился с шнурками, а потом выдал. Голос у него был просящий, с хрипотцой, будто он не три часа в электричке проехал, а сутки напролёт мешки таскал.
— Маш, тут такое дело... Отец просит в долг. Восемьсот тысяч. На трактор, ферме нужен новый. Говорит, через полгода вернёт, как урожай соберут.
Я кормила Соню, сидя на диване, и от этих слов молоко будто перегорело внутри. Дочка захныкала, выплёвывая грудь, и я переложила её на плечо, начала похлопывать по спинке.
— Дим, у нас нет таких денег. У нас вообще ничего нет. Ты сам знаешь, я в декрете, твоей зарплаты еле на ипотеку хватает. Последние откладывали на новый холодильник, потому что этот уже сыпется.
— Я знаю, — он подошёл, хотел погладить Соню по голове, но я неуловимо отстранилась. — Но отец сказал, это вклад в будущее. Ферма разрастётся, мы все будем при деле.
Я посмотрела на него. На его затравленные глаза, на сутулые плечи. Моего сильного, доброго Диму, который когда-то отбил меня от пьяных хулиганов в парке, сейчас было не узнать. Рядом с отцом он превращался в тень.
— А где они были, когда Соня родилась? — спросила я тихо, чтобы не разбудить дочку. — Где их вклад в будущее? Они даже не пришли. Ни разу. Ни на выписку, ни через месяц. Прислали открытку с этими... лошадьми. А живут в пятидесяти километрах!
Дима молчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о родителях.
— Я не дам, — сказала я твёрдо. — Это наши деньги. Наши. Не их.
Он дёрнулся, будто я ударила его. Лицо пошло красными пятнами, но кричать не стал. Дима вообще не умел кричать. Только сжимал кулаки и дышал тяжело, как загнанная лошадь.
— Ты не понимаешь, — выдавил он. — Это отец. Если он просит, значит, надо.
— Кому надо? Тебе? Мне? Соне? — я встала, переложила дочку в кроватку. — Твой отец за тридцать лет ни разу не помог никому, кроме себя. И вдруг такая щедрость — трактор купить. Чушь.
Дима хлопнул дверью так, что с полки упала книжка. Я слышала, как он гремит в прихожей, собирая сумку. Через минуту хлопнула входная дверь.
Я осталась одна. Соня заплакала, и я взяла её на руки, прижалась щекой к тёплой макушке. За окном смеркалось, июньский вечер тянул прохладой из форточки, и мне вдруг стало очень страшно. Не оттого, что муж ушёл. Оттого, что я знала: это только начало.
В субботу утром я услышала тяжёлые шаги на лестничной площадке, а потом настойчивый, хозяйский стук в дверь. Дима был на работе, он теперь по субботам тоже подрабатывал, мы копили на тот самый холодильник. Я открыла, хотя сердце уже ухнуло вниз.
На пороге стояли они.
Иван Борисович, высокий, сухой, с жёстким ртом и колючими глазами, и Лидия Михайловна, маленькая, юркая, с узелком в руках. Свёкор был в выцветшей камуфляжной куртке, свекровь — в тёмном платке, повязанном по-деревенски, хотя жили они в посёлке городского типа.
— Здравствуй, Мария, — сказал свёкор и, не дожидаясь приглашения, шагнул через порог. От него пахло табаком и землёй. — Дома надо разговаривать, не по телефону.
Свекровь прошмыгнула следом, окинула прихожую цепким взглядом, задержалась на моём халате, на растоптанных тапках.
— А где дитё? — спросила она тонким, скрипучим голосом. — Покажи бабке внучку.
Я хотела возразить, сказать, что Соня спит, но Лидия Михайловна уже сама шла в комнату. Я кинулась за ней, но она уже стояла у кроватки. Смотрела на спящую девочку, и лицо у неё было странное. Она перекрестила Соню широким, размашистым крестом, но взгляд остался холодным, оценивающим. Будто не внучку благословляла, а покойника отпевала.
— Ну, пойдём, — позвал из кухни свёкор. — Поговорим.
Они сели за наш маленький стол. Иван Борисович развалился на табуретке, будто у себя дома. Лидия Михайловна поджала губы, оглядывая старые обои, облупившийся подоконник.
— Чай у тебя есть? — спросила она.
Я молча поставила чайник. Руки тряслись.
— Ты, Мария, не трясись, — свёкор достал папиросу, повертел в пальцах, но закуривать не стал, только понюхал. — Мы не скандалить пришли. Мы по-родственному. Ты почему сына моего против нас настраиваешь?
— Я не настраиваю, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто не дала деньги, которых у нас нет.
— А ты не решай, есть у нас или нет, — вступила свекровь. — Ты в семью вошла, значит, должна чтить устои. Мы Димку вырастили, подняли, он нам жизнью обязан. А ты его от родителей отрываешь.
— Я его не отрываю. Он сам ездит к вам каждые выходные.
— И то правда, — неожиданно легко согласился свёкор. — Ездит. Только без толку. Мы всё думаем, на кого хозяйство оставить. У нас земля, скотина, постройки. А вы здесь в трёшке ютитесь, ребёнка растите. Димка — продолжатель рода, ему землица наша нужна, корни. А ты его в городе держишь.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Какая земля? Какой род? Они же в прошлом году еле концы с концами сводили, Дима рассказывал, что ферма едва не разорилась.
— Иван Борисович, — сказала я, — при чём тут земля, если речь о деньгах на трактор?
Он прищурился, и в глазах мелькнуло что-то злое, хищное.
— Ты, Мария, не умничай. Деньги дашь — трактор купим, землю поднимем, урожай соберём. Димке достанется. Не дашь — сама виновата. Мы люди простые, но обид не прощаем.
Лидия Михайловна вдруг встала, подошла к порогу комнаты, где спала Соня, и, не заходя, громко сказала в сторону двери:
— Гордая больно. Смотри, доиграешься. Чтоб ты знала, материнское проклятье — оно самое страшное. А уж бабкино — и подавно.
— Что вы такое говорите? — я вскочила, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Ничего, — свёкор тоже поднялся, одёрнул куртку. — Это она к слову. У нас в роду бабка была, Агафья, знахарка. Много чего умела. Лида у неё научилась кое-чему. Правда, Лид?
Свекровь промолчала, только глаза её блеснули странным, нехорошим блеском.
Они ушли так же внезапно, как появились. Я стояла в прихожей, слушая, как затихают шаги на лестнице. В комнате резко похолодало, хотя было лето и за окном жарило солнце. Соня, которая мирно спала, вдруг зашлась таким криком, что у меня сердце остановилось.
Я кинулась к ней, взяла на руки, прижала к груди. Девочка кричала, выгибалась, лицо пошло красными пятнами. Я качала её, пела, давала грудь — ничего не помогало. Часа через два она выбилась и уснула, но спала тревожно, вздрагивая и всхлипывая.
Дима вернулся поздно вечером. Я рассказала ему про приезд родителей. Он слушал молча, потом ушёл в душ и долго стоял под водой. Ночью он обнял меня, прошептал в темноте:
— Прости. Я с ними поговорю.
Но ничего не изменилось.
Следующие три месяца превратились в ад.
Соня не спала. Совсем. Она могла задремать на полчаса, а потом просыпалась с диким криком. Я носила её на руках сутками, худела, почти не ела. Врачи разводили руками. Невролог, педиатр, ещё один невролог — все говорили одно: ребёнок здоров. Здоров! А она кричала так, что стены дрожали, и смотрела на меня иногда странным, остановившимся взглядом, будто видела что-то, чего не видела я.
Дима всё чаще задерживался на работе, а в выходные уезжал к родителям. Я знала, что он возит им деньги. Сначала потихоньку, по пять-десять тысяч, потом нашла в его куртке конверт, а там пятьдесят. Пятьдесят тысяч, которые мы откладывали три месяца!
— Ты с ума сошёл? — закричала я, когда он пришёл. — Ты тащишь им последнее, а у нас молока нет на завтра!
— Это не последнее, — он отводил глаза. — Я должен им помогать. У них там... трудности.
— Какие трудности? Ты скажи мне правду! Что происходит?
— Ничего, — он огрызнулся впервые за долгое время. — Не лезь не в своё дело.
— Не в своё? Я твоя жена! Мать твоего ребёнка!
— А они мои родители! — закричал он и тут же осекся, глядя на меня испуганно. — Прости. Прости, Маш. Я не хотел.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Не злость даже, а отчуждение. Будто рядом чужой человек.
В тот вечер я впервые подумала: а что, если свекровь и правда что-то сделала? Что, если её слова — не пустая угроза? Я гнала эти мысли, но по ночам, когда Соня заходилась в крике, а я сидела с ней в тёмной комнате, они возвращались.
Тётя Нина, соседка с первого этажа, старая одинокая женщина, иногда забегала помочь — погулять с Соней, пока я сплю. Она видела моё состояние и однажды сказала:
— Ты бы, Машенька, съездила в ту деревню. Поговорила бы с людьми. Узнала бы, что за птицы твои свёкры.
— Зачем? — я устало помешивала кашу.
— А затем, что неспроста всё. Слышала я краем уха от своих, что ферма та — дыра чёрная. Иван Борисович должен многим. Не только банкам, но и людям серьёзным. Всё крутится, как может, а отдать нечем. Ты подумай, зачем им трактор, если долгов выше крыши?
Я замерла с ложкой в руке.
— Откуда вы знаете?
— Люди говорят. У меня сестра в том районе живёт, слыхала. Съезди, узнай правду. Хуже не будет.
Через неделю я решилась. Оставила Соню с тётей Ниной (она согласилась сразу, сказала, что с малышкой всё будет хорошо), села в электричку и поехала.
Деревня называлась Ключи. Маленькая, пыльная, с покосившимися домами и заросшими бурьяном огородами. Я нашла дом троюродной сестры Димы, Анны, о которой слышала мельком. Анна жила на отшибе, в старой избе с резными наличниками.
Дверь мне открыла женщина лет сорока, худая, с внимательными серыми глазами.
— Ты Мария? — спросила она, не дожидаясь моего ответа. — Заходи. Я знала, что придёшь.
В доме пахло травами и печёным хлебом. Анна усадила меня за стол, налила чаю.
— Не бойся, — сказала она. — Я не кусаюсь. Рассказывай.
Я рассказала. Всё: про деньги, про визит, про слова свекрови про проклятье, про то, как Соня кричит по ночам, про то, что Дима таскает им последнее.
Анна слушала молча, только глаза её темнели. Потом вздохнула.
— Слушай меня внимательно. Иван Борисович — не коренной здесь. Он приехал лет тридцать назад, когда я маленькая была. Прибился к дому бабки Агафьи. Она знахаркой слыла, лечила людей, помогала. И одинокая была, старая. Иван за ней ухаживал, дрова колол, воду носил. А как померла бабка, так он и остался в её доме. И землю оформил на себя.
— И что?
— А то, что бабка Агафья перед смертью сказала ему. Люди слышали, я от матери знаю. Сказала она: «Не будет тебе счастья, Иван, на моей земле. Род твой прервётся, если в дом баба с характером войдёт да от воли твоей откажется». Он в это верит. Крепко верит.
У меня похолодело внутри.
— Так он что... правда порчу навёл?
— Порчу? — Анна усмехнулась. — Глупая ты, Мария. Никакой порчи нет. Агафья знахаркой была, это правда, но она людям помогала, а не проклинала. А Иван... он другое задумал. Ты слушай дальше.
Она налила ещё чаю.
— Ферма его — разорение. Он должен всем: банкам, мужикам местным, одному серьёзному человеку из города. Отдать нечем. А земля та, старухина, знаешь чем ценна? Она под застройку пойдёт. Через год-два здесь трассу новую прокладывать будут, и участки пойдут под коттеджи. Если землю сейчас выкупить у государства, пока никто не знает, можно миллионы поднять.
Я смотрела на неё, не понимая.
— При чём тут я и моя семья?
— А ты подумай. Зачем ему трактор? Не нужен ему трактор. Ему нужны были деньги, чтобы откупиться от тех, кому он должен, и чтобы землю эту выкупить. А когда ты отказала, он решил, что пророчество сбывается. Что ты — та самая баба с характером, которая от его воли отказалась и весь род его сломает.
— Но Соня...
— Соня тут ни при чём, — жёстко сказала Анна. — Он не на девочку проклятье просил. Он просил, чтобы род его не продолжился. Чтобы Дима без наследников остался. Тогда бы Дима к нему вернулся, под крыло, стал бы помогать, долги закрывать. А земля бы потом Диме по наследству перешла, и продали бы они её. Понимаешь? Он не тебя убить хотел, не девочку. Он хотел Диму вернуть. А всё остальное — самовнушение. Твой страх, её крики — это от нервов, от того, что ты поверила.
Я сидела, оглушённая. В голове не укладывалось.
— Ты уверена?
— Уверена. Я здесь живу, я людей знаю. Иван Борисович — жадный до денег, до власти. А Лидка его — дура подкаблучная. Она никакая не ведьма, она просто запуганная баба. Слова страшные говорит, потому что муж велел.
Я вышла от Анны, когда уже темнело. В голове гудело, но внутри появилась странная ясность. Страх ушёл. Осталась злость — холодная, тяжёлая.
Дома тётя Нина сказала, что Соня вела себя хорошо, почти не плакала. Я взяла дочку на руки, посмотрела в её ясные глаза и приняла решение.
На следующий день я собрала вещи, позвонила матери в другой город, попросила встретить, и уехала. Диме оставила записку: «Я у мамы. Когда решишь, с кем ты, приезжай. Но если выберешь их, назад дороги нет».
Месяц я не брала трубку. Он звонил, писал, я не отвечала. Потом приехал.
Я открыла дверь и увидела его — похудевшего, с красными глазами, сломленного.
— Прости, — сказал он с порога. — Я дурак. Я всё понял.
— Что ты понял? — спросила я жёстко.
— Я был у Анны. Она мне всё рассказала. Про землю, про долги, про то, что отец хотел меня назад затащить. Я не знал... я думал, они просто старые, им помощь нужна.
— Ты таскал им деньги, которые нужны были твоей дочери.
— Знаю. — Он опустил голову. — Прости. Я больше не поеду к ним. Никогда. Я подам на развод, если хочешь, но я хочу быть с тобой. С вами.
Я долго смотрела на него. Соня спала в комнате, и впервые за долгое время спала спокойно.
— Хорошо, — сказала я. — Один шанс. Но если я узнаю, что ты снова...
— Не узнаешь.
Он остался. Мы сняли квартиру в другом районе, подальше от той истории. Дима нашёл вторую работу, старался, приносил деньги, возился с Соней. Жизнь потихоньку налаживалась. О свёкрах мы не говорили. Я знала только, что ферму у них вот-вот отнимут за долги, и что Иван Борисович ходит сам не свой.
Прошло полгода. Зимой, в конце января, позвонила Анна.
— Мария, приезжайте. Иван Борисович в больнице. Инсульт. Лидка рыдает, просит Димку приехать.
Я передала трубку Диме. Он выслушал, потом посмотрел на меня.
— Я должен поехать.
— Я знаю.
— Ты со мной?
Я подумала о Соне. Оставить с тётей Ниной? Но тётя Нина уехала к сестре.
— Поедем вместе. Я в машине подожду.
Мы поехали. Больница в районном центре, старая, обшарпанная. Дима ушёл, я осталась в машине. Соня спала на заднем сидении, укутанная в одеяло. За окнами падал снег, крупными хлопьями, и было тихо, очень тихо.
Я просидела в машине почти два часа. Уже начало темнеть, когда Дима вышел из дверей больницы. Он шёл медленно, будто нёс на плечах неподъёмный груз. Лицо было белое, как тот снег.
Он сел в машину, долго молчал, глядя перед собой.
— Что он сказал? — спросила я тихо.
Дима повернулся ко мне. Глаза у него были пустые.
— Он умер, — сказал он. — Не приходя в сознание.
Я ждала. Я знала, что это не всё.
— Дима?
Он снова замолчал, потом заговорил, глядя в одну точку:
— Перед смертью, когда я вошёл, он открыл глаза. На минуту. И начал говорить. Бред, наверное. Говорил про землю, про то, что она пойдёт под застройку. Что он хотел выкупить её, пока никто не знает. Что нужны были деньги, чтобы отдать долги тем людям... серьёзным. А трактор... трактор он придумал.
— Я знаю, — сказала я. — Анна рассказывала.
— Не всё, — Дима сглотнул. — Он сказал... он сказал, что просил... ну, у той бабки, просил, чтобы мы с тобой разошлись. Чтобы я один остался. Тогда бы земля по закону мне перешла, и я бы её продал, и мы бы... — он замолчал.
— Мы бы что?
— Миллионерами стали бы, — выдохнул Дима. — Он просил не смерти Сони. Он просил, чтобы ты ушла. Чтобы я вернулся к нему. А всё остальное... порча, проклятья... он сам в это верил, но это была просто... просто его вера. Он думал, что если очень захотеть, то сбудется.
Я смотрела на снег за окном. Выходило, что весь этот кошмар — болезнь Сони, мои срывы, наши ссоры — был нами же и порождён. Страхом, нервотрёпкой, бессонницей. Но в то же время... в то же время Иван Борисович искренне верил, что его заговор сработал. И от этого становилось жутко.
— Маш, — Дима взял меня за руку. — Я никогда тебе этого не говорил. Я знаю, что был тряпкой. Но я люблю тебя. И Соню. И больше никогда... никогда...
— Поехали домой, — сказала я.
Он завёл мотор. Снег всё падал, крупный, липкий. Мы выехали со стоянки, мимо больничных корпусов, мимо заснеженных деревьев. Я обернулась назад. Соня спала на заднем сидении, укутанная в одеяло, и личико у неё было спокойное, безмятежное.
Я долго смотрела на неё, потом перевела взгляд на мужа. Он вёл машину осторожно, сосредоточенно, и я вдруг поняла, что он никогда не расскажет мне всего, что сказал отец в той палате. Что-то он оставит при себе. Может, чтобы защитить меня, может, чтобы защитить память об отце. А может, потому что правда слишком тяжёлая, чтобы тащить её в нашу новую жизнь.
За окном мелькали берёзы. Я поймала себя на мысли, что совсем не чувствую ненависти к свёкру. Только холодную, липкую жалость к мужу, который теперь будет жить с этим грузом. И к себе, потому что я так и не узнаю, что же он там нашептывал в темноте.
Но Соня вдруг открыла глаза, посмотрела на меня ясно и улыбнулась беззубым ртом. И я подумала: а какая, в сущности, теперь разница?