Деревня называется Хабарово. Добираться до неё три часа по зимнику от Нарьян-Мара, и зимник этот открывают только когда Печора встаёт. Не встала — ждёшь. Или летишь на вертолёте за шесть тысяч рублей в одну сторону.
Мы приехали в феврале. Было -28, и дым из трёх труб стоял вертикально в белое небо.
В деревне двенадцать домов. Живут в семи. Людей — девятнадцать человек. Из них одиннадцать старше семидесяти.
Валентина Петровна Лазарева открыла нам дверь не сразу. Сначала спросила через дверь кто такие. Потом откуда. Потом долго гремела засовом — минуты три наверное.
Ей семьдесят четыре года. Она здесь родилась. Уезжать, говорит, не собирается.
Спрашиваю: почему?
Отвечает: а куда? Там чужие все. Здесь хоть земля своя.
Четырнадцать восемьсот на всё
Пенсия у Валентины Петровны 14 800 рублей. Получает раз в месяц, переводом на карту. Карту ей сделали в прошлом году — дочка приезжала, помогла. До этого ездила в Нарьян-Мар лично, снимала наличные, тратила на дорогу больше тысячи.
Магазина в деревне нет. Был, закрыли в 2018-м. Теперь продукты привозит раз в неделю Гена на «буханке» — это сосед, ему шестьдесят три года, он самый молодой в деревне. Гена берёт за доставку триста рублей с дома плюс накрутка двадцать процентов сверх нарьян-марских цен. Хлеб тут шестьдесят рублей, масло уже под триста, сахар полтора пакета за сто сорок.
Я записал что она берёт за месяц. Хлеб, крупы, сахар, масло, лук, чай. Спички, мыло. Иногда консервы. Всё это набирается тысячи в четыре с половиной, чуть больше. Ну и сгущёнку раз в месяц. Говорит — себя побаловать. Вот и вся продуктовая корзина.
Остаток пенсии уходит на тепло.
Тепло стоит дороже еды
Дом у неё старый, брёвна ещё довоенные. Котёл работает на угле. Уголь привозят раз в год — сколько закажешь, столько и будет. Прошлой осенью заказала три тонны. Вышло семь тысяч рублей.
Говорю ей: это почти полпенсии.
Отвечает: ну и что. Зима длинная. Если не заказать с запасом — замёрзнешь.
Я смотрю на котёл. Старая советская техника, заплатки на заплатках. Спрашиваю — когда последний раз мастер приезжал.
Говорит: мастер? Гена смотрит иногда. Он не мастер, но руки есть.
Дрова тоже нужны. Рубит Гена, по договорённости, куб — двести пятьдесят рублей. Этой зимой купила шесть кубов.
После еды и тепла у неё остаётся тысячи три в месяц. На всё остальное: лекарства, одежду, если что сломается. Запаса никакого. Вообще никакого — я уточнял.
Спрашиваю про лекарства.
Говорит: я не болею.
Помолчала. Добавила: стараюсь не болеть.
Ну да. Ближайшая больница в Нарьян-Маре. Вертолёт шесть тысяч в одну сторону. Скорую не вызовешь. Фельдшер приезжает раз в полгода, делает обход, выписывает что может.
В прошлом году у неё поднялось давление. Под двести. Гена отвёз в город на «буханке», четыре часа по льду. Обошлось. Могло и не обойтись — честно говоря.
Огород и погреб
Огород у Валентины Петровны большой, соток двадцать. Картошка, морковь, лук, капуста, свёкла. Летом работает с пяти утра до темноты. Это главная кладовая. На зиму накопала мешков двадцать. До апреля точно хватает, а там и сезон начинается.
Погреб смотрю — деревянная крышка, обитая мешковиной. Внутри стеклянные банки: огурцы, помидоры, грибы, варенье из морошки. Всё своё.
Я спрашиваю — сколько банок всего-то.
Говорит: не считаю. Сколько наделала — столько и есть.
Прикидываю — банок двести, не меньше. Это работа с июня по сентябрь, каждый день.
Спрашиваю: рыбачите?
Отвечает: раньше рыбачила. Теперь одной тяжело. Гена иногда приносит рыбу — я ему хлеб пеку.
Бартер. В деревне это живёт.
Гена и все остальные
Гена — самый деятельный человек в деревне. У него снегоход, «буханка», бензопила. Он не просто сосед — он что-то вроде сельского предпринимателя без статуса. Ездит в Нарьян-Мар, привозит продукты, помогает с дровами, чинит что может. Говорит, что уедет года через три.
Спрашиваю: к кому ездите кроме Валентины Петровны?
Загибает пальцы: Иваныч на том конце деревни, ему восемьдесят один. Тётя Нюра — семьдесят шесть, одна с девятнадцатого года, как муж помер. Ещё двое сами справляются, у них дочки летом приезжают.
Я слушаю и думаю: когда Гена уедет, всё просто встанет. Не сразу. Постепенно.
Иваныч живёт в доме на краю деревни. Дверь обита войлоком. Внутри тепло, пахнет деревом и чаем.
Он бывший электрик, работал на северных стройках, на пенсию вышел в восемьдесят седьмом. Пенсия у него 13 200 рублей — чуть поменьше чем у Валентины Петровны, северный стаж неполный.
Говорю: вам хватает?
Отвечает: куда денусь. Хватает.
Потом добавляет: сын звонит иногда. Зовёт к себе в Сыктывкар. Я говорю — езжай ты сюда. Тут воздух чистый.
Сын не едет.
Почему не уезжают
Этот вопрос я задавал всем. Ответы разные, но похожие.
Тётя Нюра говорит: в Нарьяне квартиру дадут — там шум, соседи, лифт. Я лифтом не умею. И кто за могилами присмотрит.
Иваныч говорит короче: здесь мои корни. Там меня никто не ждёт.
Валентина Петровна говорит: я жила у дочки три месяца. Задыхалась. Здесь воздух мой.
Это не упрямство. И не закрытость. Это люди которые знают где их место — и держатся за него даже когда место списано со всех карт.
Ещё я думаю о том что будет через десять лет. Гена уедет. Иваныч и тётя Нюра уйдут — не потому что захотят, а потому что возраст. Деревня тихо закроется сама собой, без объявлений и постановлений. Просто однажды дым над трубами не поднимется.
Такие деревни в России — не редкость. По переписи 2020 года, что-то около 23 тысяч населённых пунктов насчитывают меньше десяти жителей. Пожилые, далёкие, без инфраструктуры. Государство их не бросило официально. Но и не замечает особо — ну как то так оно и есть.
14 800 рублей в деревне без магазина, без врача, без дороги большую часть года. Огород, рыба, бартер с Геной, своя картошка до весны, сгущёнка раз в месяц.
Они не выживают в том смысле который мы вкладываем в это слово. Они живут. По-своему, с трудом. Но живут — и без нас.
---
Когда мы уезжали, Валентина Петровна вышла провожать в галошах на снег.
Говорю: вам не холодно?
Отвечает: я привычная.
Долго смотрела вслед. Я оглянулся раза три. Стояла.
Деревня исчезла за поворотом. Три трубы с дымом. Белое небо. Тишина.