Народная артистка СССР, оперная дива Маквала Касрашвили убеждена: искусство нельзя ограничивать. За ее плечами более 40 сложнейших партий и выступления на ведущих мировых сценах, включая «Метрополитен‑опера», «Ковент‑Гарден» и «Арена ди Верона». В интервью «Известиям» певица поделилась историей своего пути в Большой театр, рассказала о многолетней дружбе с Мстиславом Ростроповичем и Галиной Вишневской, несмотря на существовавшие в прошлом запреты властей, а также раскрыла подробности влияния на ее судьбу певицы Веры Давыдовой, чье имя долгие годы сопровождали скандальные мифы о «связи со Сталиным».
«Зачем она мне нужна? Голоса нет, да и сама такая пухленькая»
— 28 марта Большому театру исполнится 250 лет, и ровно 60 лет назад вы стали частью его истории как солистка оперной труппы. Преобразилась страна, здание пережило серьезную реконструкцию. Как театр изменился за это время?
— Если и изменился, то к лучшему. Потому что Большой театр — это гордость нашей страны и один из лучших оперных театров мира. Вообще попасть в Большой театр, работать и выступать на его сцене — это для каждого певца или музыканта огромное достижение независимо от того, поет он в хоре, является солистом или играет в оркестре. Люди, которые здесь работают, преданы театру, потому что он дает невероятную энергию, силу, любовь. Я не знаю, как это объяснить: когда входишь в это здание, всё вокруг становится прекрасным. Появляется ощущение надежды, чего-то светлого. А тем более для человека, который здесь творит, — это феноменальное состояние.
60 лет пролетели очень быстро. Думаю, могу даже немного похвастаться: с первого дня, как я пришла в Большой театр, я не уходила из него и по сей день здесь. Это дает мне силы жить, творить, радоваться. Наверное, это дар свыше, и мне повезло. Не каждому творческому человеку, особенно певице, удается так долго и непрерывно находиться в профессии и в любимом театре.
— Если вернуться на 60 лет назад или еще раньше. Когда вы поняли, что у вас формируется академический голос?
— Я родилась в Грузии, в Кутаиси. Как вы знаете, там все прекрасно поют. И, естественно, с детства я слышала это пение. По радио транслировались спектакли Тбилисского оперного театра. Мне тогда было около восьми лет. Я слушала записи итальянских певцов и чувствовала, что во мне что-то зреет, какой-то голос. Так и влюбилась в оперу — через грузинские спектакли и итальянские записи.
В 13 лет, когда я оставалась одна дома, то пела даже мужские арии из грузинских опер. Тогда не понимала, что это значит, не думала, что стану певицей. Просто это всё было огромной радостью для души.
Однажды в пионерском лагере моя подруга рассказала, что я хорошо пою. И после этого я выступила на открытии смены. Там присутствовали две интеллигентные женщины из Тбилиси. Они сказали: «У тебя есть голос, нужно обязательно учиться».
Когда я вернулась домой из лагеря, все экзамены давно закончились. Но я сказала маме, что хочу уехать в Тбилиси и учиться в школе для одаренных детей. Она испугалась. Мне всего 13 лет, а она растила нас одна с братом.
Мама отвела меня в музыкальное училище. И после прослушивания у директора я пришла на первый курс вокального класса. Я проучилась четыре года, затем поступила в Тбилисскую консерваторию в класс Веры Александровны Давыдовой — народной артистки, солистки Большого театра. Она уже вернулась в Грузию и преподавала там.
— Она ведь не хотела вас брать?
— Сначала не хотела. Когда я уже пришла поступать в консерваторию, меня сразу не зачислили на первый курс, несмотря на то, что все ожидали обратного. А я хотела только к Давыдовой. Вера Александровна меня послушала и говорит: «Зачем она мне нужна? Голоса нет, да и сама такая пухленькая».
Помню, как сидела на лестнице у ее квартиры, ждала, когда она выйдет. Просто моя подруга как раз у нее училась. И я прекрасно знала, кто такая Вера Давыдова. Где-то через месяц она меня все-таки взяла. И за год буквально вернула голос. Она открыла для меня русскую камерную музыку, романсы и научила петь.
Мы учились в консерватории одновременно с Зурабом Соткилавой. Он закончил на год раньше, я — позже. Нас уже ждали в Тбилисском театре, потому что о нас знали, мы выступали на концертах. И вдруг на пятом курсе в Тбилиси случайно оказался заведующий оперной труппой Большого театра Анатолий Орфенов.
Вера Александровна попросила его прийти на концерт студентов, где я пела. Он пришел, послушал. После концерта она меня с ним познакомила, и он спросил: «Вы хотели бы приехать в Большой театр, спеть на конкурсе?» Для меня это было что-то невероятное. Я мечтала попасть в Тбилисский театр, а тут — Большой.
— Вы даже не мечтали о карьере в Большом?
— Конечно, нет. Через месяц пришло приглашение, мы с Давыдовой поехали в Москву. Я сразу вышла на сцену — это был уже третий тур прослушивания. И через час меня зачислили в стажерскую группу. Меня даже не отпустили обратно в Грузию — сразу оставили работать в театре. Это был мой пятый курс учебы. Так я и попала в Большой театр. Это действительно счастливая случайность или судьба.
«Был момент, когда вождь сделал некое недвусмысленное предложение Вере Александровне, и она отказала»
— Имя Веры Давыдовой нередко связывают с личностью Сталина. Сейчас снова вспоминают книгу Леонарда Гендлина «Исповедь любовницы Сталина», которая написана в формате воспоминаний Веры Александровны. Говорят, что именно эта публикация сократила жизнь певицы.
— Я узнала об этом, уже работая в Большом театре. Для Веры Александровны это был шок. Она была вынуждена выступить на телевидении и всё опровергнуть. Как мне рассказывала сама Вера Давыдова, автором был человек из оркестра Большого театра, который уехал на Запад и решил таким образом сделать себе имя, — связать известную певицу с вождем. Это была полная ложь. Да, Давыдова была дважды лауреатом Сталинской премии, но, несмотря на высочайший уровень, так и не получила звание народной артистки СССР. Ее несколько раз представляли, говорили, что указ выйдет и на следующий день в «Известиях» появится соответствующая новость. Но день наступал, а сообщения не было.
— Почему ей отказывали в звании?
— Все эти слухи сыграли свою роль. Как я знаю, был момент, когда вождь сделал некое недвусмысленное предложение Вере Александровне, и она отказала. У нее был муж-грузин, а сама Давыдова была человеком принципов. И после этого многое изменилось. Она пострадала из-за этой лжи.
— В качестве «доказательства» часто приводят, что Сталин 36 раз слушал «Кармен» в исполнении Давыдовой.
— Он ходил не только на нее. Сталин посещал спектакли с участием многих певиц — Максаковой и других. Он действительно любил оперу. Но это не имеет никакого отношения к тем фантазиям, которые распространялись. Есть фильм, где она сама всё подробно опровергает.
«После сцены суда зал встал, аплодисменты длились почти 20 минут»
— Про театр часто говорят, что там нет места настоящей дружбе. Но про вашу дружбу с Еленой Образцовой и Тамарой Синявской ходят легенды.
— Я помню, как поступала в Большой театр. После конкурса сидела возле оперной канцелярии, и ко мне подошла высокая красивая девушка, поздравила меня. Это была Тамара Синявская. С этого дня мы и дружим. А Елену Образцову я впервые увидела еще до поступления, в 1964 году, когда в Большом гастролировал театр «Ла Скала». Мы с подругой приехали на спектакли, и она показала мне: «Смотри, это Образцова». Я тогда ее не знала, но была поражена.
Позже, уже будучи стажером, я выступала на концертах. После одного из них ко мне подошла Образцова, познакомилась, поздравила. И с этого дня тоже началась наша дружба. Я не пропускала ни одного ее спектакля. Мы с Тамарой ходили на все постановки, сидели в артистической ложе, учились, как любить профессию, как ей служить. Когда мы ездили на гастроли, часто жили вместе и с Тамарой, и с Леной. Это была настоящая дружба.
Я помню гастроли 1969 года в Париже. Образцова пела Марину Мнишек — это было открытие гастролей. Она получила потрясающие рецензии, и с этого момента началась ее мировая карьера. Я была и на ее триумфе в «Метрополитен-опера» в 1976 году, когда она дебютировала в партии Амнерис в «Аиде». После сцены суда зал встал, аплодисменты длились почти 20 минут. Ее вызывали снова и снова, не давали продолжить спектакль. Это был фантастический успех. Мы действительно пронесли нашу дружбу через всю жизнь.
— Неужели никогда не было соперничества?
— Нет. У нас с Леной разные голоса, сравнивать было невозможно. А между ней и Тамарой тоже не было. Хотя обе получили первую премию на конкурсе Чайковского. Это могло бы вызвать напряжение, но ничего подобного не произошло.
— Не могу не вспомнить еще одну легендарную пару — Мстислава Ростроповича и Галину Вишневскую. Как началась ваша дружба?
— Когда я еще была в стажерской группе. В конце первого года я должна была петь графиню в «Свадьбе Фигаро» Моцарта. Тогда существовали художественные советы, куда входили ведущие певцы — Ирина Архипова, Галина Вишневская, Зураб Анджапаридзе. Они слушали молодых и решали, переводить ли их в труппу. За тот год, что я училась, Вишневская была в отпуске — снималась в фильме «Катерина Измайлова». Она меня не знала и впервые услышала, как я пою, в этом спектакле. Я была в гриме, в парике — меня даже Анджапаридзе не узнал.
Но на нее это произвело впечатление. Она написала статью в газете «Советский артист», и в ней четыре раза употребила слово «профессионализм». Для молодой певицы получить такую оценку от Вишневской — это было невероятно. Она была очень сдержанна на похвалу. С этого момента она стала следить за моим развитием — что я пою, что мне можно, а что еще рано.
Примерно тогда же в Большой театр пришел дирижировать Мстислав Леопольдович Ростропович. Я дебютировала в партии Наташи Ростовой, затем — в Татьяне в «Евгении Онегине», и он дирижировал. Это гениальный музыкант, фантастическая личность. Мне повезло: они приняли меня, относились очень тепло. Я бывала у них дома, и эта дружба продолжалась долгие годы.
— Были тяжелые времена, когда их не выпускали за границу.
— Я помню один эпизод. В Большом театре тогда записывали премьерные спектакли на пластинки. Вишневская должна была участвовать, но вдруг запись поручили другой певице. Это было для нее настоящим ударом. Тогда они пошли к министру культуры и попросили разрешения уехать на два года в творческую командировку. В итоге им разрешили записать спектакль с Ростроповичем за дирижерским пультом, в исполнении Галины Вишневской и Зураба Соткилава. Я помню, как после первой записи мы собрались у них дома — были я, концертмейстер Лиля Могилевская, Зураб Соткилава, даже Дмитрий Шостакович. Это был вечер радости. Но уже на следующий день снова пришел запрет. И это стало точкой невозврата. Они решили уехать.
А потом был юбилей Большого театра — 200 лет. Вышли книги об истории театра, о солистах. И в них не было имени Вишневской. Как будто ее никогда не существовало. Я тогда была на гастролях в Канаде, но мы постоянно общались. Я не боялась поддерживать с ними связь, хотя это имело последствия: мне несколько раз откладывали присвоение звания.
Был случай в 1979 году, когда я должна была дебютировать в «Метрополитен-опера». За месяц до поездки мне вдруг сообщили, что меня не выпускают. Как потом выяснилось, из-за того, что я общалась с Вишневской.
— Вы продолжали с ними общаться?
— Конечно. В 1976 году, когда я была в Канаде, позвонила Вишневской в Нью-Йорк. Она сказала: «Как они могли так сделать? Как будто меня не было». Она очень тяжело это переживала. Это было время, когда их лишили гражданства.
«Сейчас наши друзья боятся приезжать — опасаются последствий»
— Невозможно не провести параллели с сегодняшним днем. Как вы воспринимаете отмены концертов российских музыкантов за рубежом?
— Это безобразие. Мир не может существовать без русской музыки и искусства. Это невозможно. Посмотрите, как раньше принимали наших артистов. Рихтер, Гилельс, Ойстрах — величайшие музыканты. В «Метрополитен-опера» наши певцы пели ведущие партии. Образцова выступала целыми сезонами. А сейчас всё измельчало. Уровень культуры падает. Я смотрю, что происходит, — это просто невозможно понять. Как можно закрывать глаза на искусство? От этого они сами становятся беднее.
Вот, например, режиссер Франческа Замбелло, которая ставила в Большом театре «Турандот», «Огненного ангела», «Травиату». Она была художественным руководителем оперы в «Кеннеди-центре». А теперь Трамп переименовал его в «Трамп-Центр», понимаете? И коллектив ищет помещение, где будет выступать театр. Это что происходит? Мы выступали в Европе, нас принимали с восторгом. А сейчас наши друзья боятся приезжать — опасаются последствий.
— Может ли опера существовать изолированно, без гастролей?
— Нет. Искусство нельзя ограничивать. Оно должно быть вне политики. Так было всегда. А сейчас всё это обеднело.
— Что вы скажете о молодом поколении оперных певцов?
— Я преподаю много лет в Молодежной оперной программе Большого театра. Наши ученики сейчас поют на сценах по всему миру. Это заслуга нашего художественного руководителя Дмитрия Вдовина. И слава богу, что у них есть такая возможность. Когда в Большой театр пришел Валерий Гергиев, он стал уделять огромное внимание подрастающему поколению. Потому что понимает: каждый из нас когда‑то был начинающим, и нас растили, поддерживали. Сейчас программа активно участвует в спектаклях. Есть даже постановки, где заняты только молодые артисты. Это очень важно — воспитывать будущее театра.