Пролог. Тишина перед бурей
Он проснулся от того, что перестал слышать дыхание жены.
Это было первое, что пришло в голову, когда Клаус открыл глаза и уставился в потолок спальни. За окном ещё не рассвело, часы на тумбочке показывали 5:47, а в доме стояла такая тишина, какая бывает только перед сильным снегопадом или когда случается что-то очень нехорошее.
Он повернул голову. Подушка рядом была пуста. Простыня сбита, одеяло валяется на полу. Марта всегда вставала раньше, но обычно он слышал, как она возится на кухне, как гремит посудой, как бормочет себе под нос, перебирая продукты для завтрака. Сейчас — ничего.
Клаус сел, потёр лицо ладонями. Ему пятьдесят два, из них тридцать он держит ферму в этом чёртовом Висбадене. Свиньи, куры, пара коров — небольшое хозяйство, которое досталось от отца, а тому от деда. Немецкая основательность, размеренная жизнь, никаких сюрпризов. До сегодняшнего утра.
Он спустился вниз, хлопая босыми пятками по холодному кафелю. На кухне горел свет, но Марты не было. Дверь на задний двор открыта настежь, и в проёме висела плотная, почти осязаемая тьма.
— Марта? — позвал он.
Тишина ответила ему хрюканьем. Но это было не обычное, спокойное похрюкивание сытых свиней. Это был какой-то истерический, захлёбывающийся звук, перемежающийся с визгом и чавканьем.
Клаус вышел во двор. Фонарь над свинарником не горел, но луна давала достаточно света, чтобы увидеть... Он замер.
Свиньи не просто дрались. Они жрали друг друга.
В свете луны поблёскивали мокрые бока, куски мяса валялись на земле, а в центре этого кошмара стояла его Марта. Она стояла на коленях прямо в грязи и тоже жрала. Одной рукой она выдирала из распоротого свиного брюха кишки, другой запихивала их в рот. Её лицо было залито кровью, глаза не отражали лунный свет.
Клаус открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только сиплый хрип. Марта услышала. Она повернула голову, и он увидел её глаза — мутные, белые, с лопнувшими сосудами. Она улыбнулась, обнажив окровавленные зубы, и, всё ещё жуя, медленно, на четвереньках, поползла к нему.
Он захлопнул дверь за секунду до того, как её тело с размаху врезалось в дерево. Удар был такой силы, что дверная рама жалобно скрипнула. Клаус задвинул засов, отбежал к лестнице, схватил телефон. Пальцы не слушались, он набрал 112 и заорал в трубку:
— Хильфе! Моя жена... она... она сошла с ума! Она ест свиней! Она хочет сожрать меня!
Диспетчер что-то отвечала, но он не слушал. Он смотрел на дверь, которая ходила ходуном от ударов. А потом удары стихли. И в наступившей тишине он услышал то, от чего кровь застыла в жилах. Со всех окрестных ферм, со стороны города, со всех сторон доносился этот звук. Визг. Хрюканье. И человеческие крики.
Часть первая. Сибирь. Замерзшая земля
За пять тысяч километров от Висбадена, в Новосибирской области, в эту же ночь горел костёр. Вокруг него сидели трое, кутаясь в тулупы, и пили водку из гранёных стаканов. Мороз стоял под сорок, снег скрипел под ногами, как перемёрзший пластик.
— Ну что, мужики, — сказал старший, Николай Михалыч, завскладом местного костного завода. — Сделали дельце. Завтра последняя фура уйдёт, и гуляй, Вася.
— А если проверка? — спросил самый молодой, Серёга, который только год назад устроился на завод грузчиком.
— Какая проверка? — усмехнулся Михалыч. — У нас всё чин по чину. Документы есть, печати есть, ветеринарное свидетельство от Ахмеденко. Этот жук своё дело знает.
Он имел в виду Ахмеденко — районного чиновника, курировавшего сельское хозяйство. Того самого, который, когда началась вся эта катавасия с пастереллезом, вместо того чтобы сжигать туши больных коров, пришёл на завод с предложением, от которого нельзя было отказаться.
— Слышь, Михалыч, — подал голос третий, молчаливый мужик по прозвищу Борода. — А то мясо-то... оно ж больное. Лаборатория сказала — мутация какая-то. Нам бы не влетело.
— Всё схвачено, — отмахнулся Михалыч. — Температура при переработке — сто пятьдесят градусов. Ни одна зараза не выживет. А костная мука — она костная мука и есть. Кто проверять-то будет? В Европу идёт, там на корма добавляют. Свиньям, курам. Не людям же.
Он засмеялся собственной шутке и налил ещё.
Часть вторая. Ахмеденко. Цена вопроса
В кабинете районной администрации было натоплено до духоты. Ахмеденко сидел в кресле, закинув ноги на стол, и листал какие-то бумаги. Перед ним стоял человек в дорогом пальто — представитель фирмы-посредника, который должен был перепродать партию костной муки дальше, в Европу.
— Господин Ахмеденко, — говорил человек с лёгким прибалтийским акцентом, — я должен быть уверен, что сырьё чистое. Наши партнёры в Германии очень щепетильны.
— Чистое, не чистое, — лениво протянул Ахмеденко. — У меня есть бумаги. Смотрите.
Он протянул папку с подписями и печатями. Там было написано, что животные, из которых сделана эта мука, были здоровы, прошли все проверки и убиты гуманным способом. Ни слова о пастереллезе, ни слова о мутации, ни слова о том, что на самом деле это были туши, которые следовало сжечь.
— А если проверка на месте? — не унимался посредник.
— Какая проверка? — усмехнулся Ахмеденко. — У вас там, в Европе, свои коррупционеры не хуже наших работают. Главное — бумаги. А бумаги у вас будут. Всё, как вы любите. Сертификаты, печати, подписи. Даже подпись главного ветеринара района.
Он хлопнул ладонью по столу.
— Восемьдесят тонн муки. Ваша цена — триста тысяч евро. Моя цена — двести пятьдесят тысяч и моя жена получает свой завод обратно из убытков. Остальное ваше. Все довольны.
Посредник помолчал, потом кивнул.
— Хорошо. Но если что-то пойдёт не так, я вас не знаю.
— А кто меня вообще знает? — засмеялся Ахмеденко. — Я чиновник мелкого пошиба. Меня и в Москве-то не знают. А в Европе и подавно.
Часть третья. Завод. Костная пыль
Костный завод работал в три смены. Грохот дробилок, визг пил, запах палёной кости и крови — здесь никто не обращал внимания на такие мелочи, как санитарные нормы. Главное — план.
В цехе, куда свозили туши, стоял невыносимый смрад. Рабочие в респираторах сгружали с машин замёрзшие туши коров, сваливали их в кучу, откуда они по конвейеру уходили в дробилку. Серёга, тот самый молодой грузчик, стоял у ленты и смотрел, как мимо проплывают коровьи головы с открытыми глазами, затянутыми льдом.
— Эй, Серый, не спи! — крикнул Борода. — Давай, подтаскивай!
Он подцепил багром очередную тушу и вдруг замер.
— Слышь, глянь-ка.
Серёга подошёл. На туше, на боку, была огромная язва, из которой сочилась какая-то зелёная жижа, не замёрзшая даже на сорокаградусном морозе.
— Это что за хрень?
— А хрен его знает. — Борода почесал затылок. — Михалыч сказал — всё под контролем. Давай, не стой.
Туша ушла в дробилку. Через минуту её перемололи в фарш, который отправился дальше — в сушильные барабаны. Температура там была сто пятьдесят градусов. Этого должно было хватить, чтобы убить любую заразу. Но никто не знал, что вирус, мутировавший в сибирских коровах, уже не боялся температуры. Он не просто выживал — он адаптировался, превращаясь во что-то новое.
Часть четвёртая. Европа. Тихий городок
Висбаден. Маленький городок на юге Германии, известный своими термальными источниками и уютными улочками. Здесь никто не ждал беды. Здесь беда пришла не с востока, как обычно пишут в газетах, а с кормами для скота.
Фермер Клаус так и не дозвонился до полиции. Когда на линии, наконец, ответили, он услышал в трубке только крики и выстрелы. Потом связь оборвалась.
Он сидел на чердаке своего дома, сжимая в руках охотничье ружьё. Внизу, у двери, всё ещё царапалась Марта. Её голос — то, что от него осталось — периодически прорывался сквозь невнятное мычание:
— Клаус... Клаус... иди сюда... Клаус...
Он заткнул уши, но голос проникал сквозь ладони. Он слышал его даже тогда, когда зажимал голову подушкой.
К утру стрельба в городе стихла. Но появились другие звуки — вой, хрюканье, чавканье. Клаус осторожно выглянул в окно мансарды. То, что он увидел, заставило его отшатнуться.
По улице шли люди. Вернее, то, что раньше было людьми. Они двигались странной, дёрганой походкой, волоча ноги. Некоторые были без рук, без челюстей, с вырванными кусками мяса на теле. Они шли, натыкаясь на машины, на стены, и издавали тот самый звук — смесь хрюканья и стона.
В нескольких метрах от дома двое таких существ набросились на третьего, который ещё пытался сопротивляться. Они повалили его на асфальт и начали рвать зубами, не обращая внимания на его крики.
Клаус закрыл глаза и заплакал. Он понял, что Марта уже не вернётся. И что мир, каким он его знал, кончился сегодня ночью.
Часть пятая. Цепочка. Расследование
Через месяц, когда Европа уже пылала, а границы закрылись, в Новосибирск приехали люди в штатском. Они не были похожи на обычных следователей — слишком тихие, слишком спокойные, слишком хорошо одетые. Они пришли к Ахмеденко домой.
— Гражданин Ахмеденко, — сказал старший, показывая удостоверение, — вы арестованы по подозрению в коррупции и нарушении ветеринарных норм, повлекших тяжкие последствия.
Ахмеденко побледнел. Он уже знал, что происходит в Европе. Он смотрел новости по телевизору, видел эти кадры — горящие города, бегущих людей, военных, стреляющих в толпу. Он тогда ещё подумал: хорошо, что это далеко.
— Я... я ничего не знаю, — залепетал он. — Я только подписывал бумаги. Я думал, всё законно.
— Вы думали, — усмехнулся следователь. — А знаете, сколько людей сейчас думают, почему их родные превратились в зомби? Сколько матерей смотрят на своих детей, которые хотят их сожрать? Вы знаете, что ваш вирус мутировал? Что он передаётся через укусы? Что вакцины нет?
Ахмеденко молчал. Он смотрел в окно на заснеженный двор, на сугробы, на мир, который оставался таким же спокойным, как и всегда. Здесь, в Сибири, ничего не изменилось. Только ветер выл за окном да собака лаяла где-то далеко.
— Уведите, — сказал следователь.
Эпилог. Новая реальность
Через полгода мир изменился до неузнаваемости. Границы исчезли, правительства пали, армии не могли сдержать волну заражённых. Костная мука из Сибири разошлась по всей Европе, а с ней — вирус, который не щадил ни людей, ни животных.
Клаус выжил. Он сидел на чердаке своего дома, заколотив все окна и двери, и слушал радио на батарейках. Радио передавало обрывки новостей: «…вирус мутировал… передаётся воздушно-капельным путём… запасы продовольствия… если вы слышите это… оставайтесь на месте…»
Он не знал, что его Марта стала одной из первых, что именно с его фермы началась эпидемия в этом районе. Он не знал, что где-то в Сибири сидит в тюрьме человек по фамилии Ахмеденко, который тоже не понимает, как так вышло.
Он знал только одно. Когда кончатся патроны и еда, ему придётся выйти. А за дверью, под дверью, всё ещё стоит она. Или то, что от неё осталось. И оно будет ждать.
Всегда....
Этот рассказ основан не на реальных событиях: вспышка пастереллеза в Новосибирской области конечно имеет место быть, но мутация вируса, незаконный оборот животноводческой продукции и человеческая жадность, это все художественный вымысел для рассказа, как и предположение о том, как хрупок наш мир и как легко его уничтожить, если закрывать глаза на последствия.