В уездном городе N происходило событие чрезвычайной важности: господин председатель земской управы, коллежский асессор Прокофий Семёнович Пупырышкин, решил устроить бал. Не простой бал, а благотворительный — «в пользу недостаточных сирот, кои, по случаю недорода овса, остались без утренней каши».
Весть об этом разнеслась по городу быстрее, чем слух о том, что у купца Заплаткина в лавке завелись голландские селёдки. Все засуетились.
Купчиха Матрёна Карповна, дама тучная и решительная, немедленно послала горничную к портнихе с наказом:
— Скажи ей, чтоб к пятнице сшила платье с турнюром, да чтоб турнюр был такой, чтоб все ахнули. А если скажет, что дорого, — скажи, что я ей потом в долг дам, если хорошо сделает.
Губернский секретарь Иван Никифорович, человек робкий и склонный к размышлениям, три дня ходил вокруг зеркала, примеряя новый фрак. Фрак был куплен на распродаже и слегка пахнул нафталином, но Иван Никифорович утешал себя мыслью, что «нафталин — это признак благородства, как у английских лордов».
А почтмейстер, коллежский регистратор Феофан Лукич, вообще не спал двое суток — он сочинял речь для открытия бала. Речь начиналась так:
«Милостивые государи и государыни! В сей торжественный час, когда сердца наши, подобно птицам, трепещут в предвкушении веселья, я не могу не вспомнить о тех несчастных сиротах, кои…»
До конца речи он ещё не дошёл, но уже прослезился от умиления.
День бала настал. Дом Пупырышкина, некогда принадлежавший отставному майору, а ныне украшенный гирляндами и бумажными фонариками, сиял огнями. У подъезда толпились экипажи: тут и купеческая тройка с бубенцами, и дрожки уездного врача, и даже старый фаэтон судьи, который, по слухам, ездил ещё при Екатерине.
Гости стекались гурьбой. Купчиха Матрёна Карповна явилась в обещанном платье с турнюром — турнюр действительно заставил всех ахнуть, ибо был столь велик, что едва проходил в дверь. Сам Прокофий Семёнович, увидев его, попятился и чуть не опрокинул вазу с искусственными цветами.
— Матрёна Карповна! — воскликнул он. — Вы… вы как корабль под всеми парусами!
— Благодарствую, Прокофий Семёнович! — поклонилась купчиха. — Я старалась.
Иван Никифорович, в своём нафталиновом фраке, робко пробрался в зал и встал у колонны, надеясь, что его никто не заметит. Но не тут-то было: к нему тут же подскочил Феофан Лукич с горящими глазами.
— Иван Никифорович! — вскричал он. — Я дописал речь! Хотите послушать?
— Э-э… может, позже? — попытался уклониться секретарь.
— Нет-нет, сейчас! — и почтмейстер, не дожидаясь согласия, начал громогласно:
«Милостивые государи и государыни! В сей торжественный час…»
Иван Никифорович побледнел и сделал шаг назад, но наткнулся на турнюр Матрёны Карповны. Турнюр грозно шевельнулся, и секретарь, потеряв равновесие, чуть не упал.
Тем временем в центре зала уже начался танец. Механик из железнодорожной мастерской, приглашённый за неимением оркестра, наяривал на гармошке «Барыню». Пары кружились, сталкивались, извинялись и снова кружились. Судья, забывший, что ему уже семьдесят, пустился вприсядку, чем вызвал всеобщее восхищение.
— Браво, ваше превосходительство! — хлопала в ладоши жена аптекаря. — Да вы ещё ого-го!
— А то! — подмигнул судья. — Я ещё и не так могу!
И в подтверждение своих слов он сделал колесо — правда, не совсем удачно: зацепился за ковёр и едва не сбил канделябр.
Прокофий Семёнович, видя, что веселье идёт полным ходом, решил, что пора произносить речь. Он взошёл на возвышение, постучал вилкой по бокалу и провозгласил:
— Милостивые государи и государыни! Позвольте мне сказать несколько слов…
В зале наступила тишина. Все замерли в ожидании. Даже гармошка на мгновение умолкла.
Но тут случилось непредвиденное. Матрёна Карповна, желая лучше слышать, сделала шаг вперёд — и её турнюр, движимый собственной волей, зацепился за ножку стола. Стол дрогнул, ваза с цветами опрокинулась, и букет, описав дугу, угодил прямо в лицо Прокофию Семёновичу.
— Ой! — воскликнула купчиха.
— Что ж это?! — ахнул председатель.
В зале повисла пауза. А потом раздался хохот. Сначала хихикнула жена аптекаря, затем захохотал судья, за ним — купец Заплаткин, а вскоре смеялись уже все.
Прокофий Семёнович, вытирая с лица лепестки роз, сначала хотел рассердиться, но потом и сам рассмеялся.
— Ну что ж, — сказал он, — видно, благотворительность начинается с цветов!
И бал продолжился с удвоенным весельем. Гармошка заиграла ещё громче, пары закружились быстрее, а почтмейстер, забыв про свою речь, пустился в пляс вместе со всеми.
К полуночи гости начали расходиться. Иван Никифорович, довольный тем, что пережил вечер без особых происшествий, шёл домой и думал:
«А всё-таки нафталин — это благородно…»
Матрёна Карповна ехала в экипаже и размышляла:
«Надо будет на следующий бал турнюр ещё больше сделать. Чтоб уж точно все ахнули!»
А Прокофий Семёнович, стоя на крыльце и провожая гостей, смотрел на звёздное небо и улыбался.
«Вот и собрали на кашу сиротам, — думал он. — И главное — все довольны. А что ваза разбилась — так это мелочи. Зато весело было!»