Цецен Балакаев
Из цикла ПИКУЛИАНА (К 100-летию великого мариниста)
«Записки капитана Анри Дюваля, 3-го батальона, 7-го линейного полка»
Памяти русских писателей – ветеранов войн за Отчизну
Рассказ первый
За Неман! К Смоленску! (Июнь — Август 1812 года)
...Итак, я жив и, слава Богу, могу держать перо, чтобы поведать тебе, дорогой мой дядюшка, о тех чудесах, коими Господь и Император осеняют наше оружие. Ты пишешь из нашего славного Лиона, что в Париже полно шептунов, которые смеют сомневаться в успехе нашей кампании? Что газеты пишут о каких-то «непреодолимых пространствах» и «суровой природе»? О, если бы эти жалкие циркульные крысы хоть раз надели ранец и прошли под звуки гренадёрского марша хотя бы лигу по европейской дороге! Они лопнули бы от зависти и восторга. Брось эти газеты в камин, дядюшка, и прочти лучше мои. Я напишу тебе правду. Ту правду, которую видит своими глазами офицер Великой армии, идущий за величайшим полководцем со времён Цезаря.
Июнь. Берега Немана
Я пишу эти строки, сидя на барабане, в то время как мои солдаты жарят на костре добрую русскую говядину, найденную в покинутой усадьбе. Но начну по порядку.
Числа 22-го мы стояли на берегу Немана. Знаешь ли ты это чувство, когда стоишь на пороге целого мира? За нашими спинами осталась старая добрая Европа, наши дома, наши женщины. Впереди – только лес и слухи. Русские? Кто их видел, этих русских? Их армия, как говорят пруссаки-перебежчики, отступает перед нами, как стадо овец перед волком. Наш Император, наш маленький капрал, объехал полки. Он был верхом на своем белом коне, и его взгляд, устремлённый на тот берег, горел таким огнем, что, казалось, мог зажечь порох в наших подсумках без помощи кресала. «Солдаты! – сказал он. – Россия увлечена роком! Судьба её должна свершиться!» Мы поняли: мир снова будет нашим.
И вот настало утро 24-го. Ты не поверишь, дядюшка, но это был апофеоз! Три моста, наведённых саперами как по мановению волшебной палочки, дрожали под копытами нашей кавалерии. Солнце играло на кирасах, на штыках, на орлах наших знамён. Музыка гремела так, что птицы падали замертво. Полк за полком переходил на тот берег. Мои гренадёры, старые ворчуны, покрытые шрамами Аустерлица и Ваграма, шагали с такой гордостью, словно шли на первое свидание. Помню одного старого служаку, ветерана еще Египетской кампании. Он остановился на середине моста, зачерпнул каской воды из Немана и крикнул: «Купаться, ребята! Русская водица слаще нашей!» Все захохотали.
И где же неприятель? Мы ждали его. Мы жаждали встречи. Армия горела желанием помериться силами с этими северными варварами. Но они бежали. Мы шли по пятам, и единственным нашим противником была пыль. Густая, жёлтая, липкая пыль, которая скрипела на зубах и забивалась в стволы ружей. Вильно пал без единого выстрела. Город, полный магазинов, винных погребов, красивых женщин (правда, быстро куда-то исчезнувших), открыл нам ворота. Мы пили венгерское, как воду. Император был великолепен! Он учредил правительство Литвы, принял депутации местных дворян – поляков, которые нас обожали! Мы были освободителями! Мы несли им свободу от русского ига!
Июль. Жара и слухи
Но должен признаться, что первые недели похода, хоть и славные, были исполнены трудов. Ты спросишь, дядюшка, где же битвы? Их не было. Мы гнались за призраком. Император говорил, что мы должны навязать русским генеральное сражение, пока они не ушли в свои бескрайние степи. Мы топали по пескам. Жара стояла адская. Солдаты падали от солнечных ударов. Но кто роптал? Никто! Мы знали, что за каждым поворотом дороги нас ждет слава.
Впрочем, случались и стычки, достойные пера. Под Островно мы наконец встретили врага. Это была даже не битва, а избиение! Мюрат, наш великолепный король Неаполитанский, в своём расшитом золотом ментике, с перьями на шляпе, водил в атаку гусар. Он носился перед строем, как сам дьявол, крича: «За мной, орлы!» Русские драгуны пытались контратаковать, но куда им против наших ветеранов! Мы смяли их, втоптали в землю. Я сам видел, как их командир, какой-то генерал, был изрублен нашими саблями. Жаль, конечно, храброго человека, но такова война. Наши потери? Пустяки. А пленных... пленных мы почти не брали. Куда их девать в этой жаре?
Помню один эпизод. Мы вошли в покинутую русскую усадьбу. В доме был накрыт стол. Представь: хрусталь, серебро, недопитые бокалы! Богатые люди бежали так поспешно, что бросили всё. Мои гренадеры, конечно, мигом разобрали столовое серебро на сувениры. Кто-то нашел шкатулку с драгоценностями. Я приказал соблюдать порядок, но разве их удержишь, когда вокруг такое изобилие? Мы чувствовали себя хозяевами мира. Каждый день приносил нам новые богатства. Лошади, фураж, провиант – всё это мы брали у страны, которая не могла нам ничего противопоставить.
Август. Дорога на Смоленск
Слухи ходили разные. Говорили, что русские армии соединились. Что ж, тем лучше! Одним ударом мы прихлопнем сразу обе мухи. Наш Император не спал ночами, диктуя приказы. Мы видели его проезжающим мимо колонн, и каждый раз крики «Vive l'Empereur!» разносились над лесами. Однажды он остановился возле нашего полка. Посмотрел на нас, усталых, запылённых, но с горящими глазами. Он сказал: «Солдаты! Вы те люди, которых я люблю больше всего! Вы покроете себя неувядаемой славой под стенами древней столицы царей!» После этих слов, дядюшка, я готов был идти пешком до самого Китая.
И вот показался Смоленск. Ты видел гравюры этого города? Стены из красного кирпича, высокие башни, соборы с золотыми куполами. Он стоял на горе, как крепость, охраняющая путь к Москве. Император бросил нас на штурм. Это было 17-го августа. Канонада началась на рассвете. Тысяча орудий, дядюшка! Тысяча! Земля дрожала, как в лихорадке. Мы пошли на приступ. Русские засели на стенах и в предместьях. Дрались они отчаянно, надо отдать им должное. Словно не люди, а медведи. Но наши ядра пробивали бреши. Моя рота наступала вдоль Днепра. Я видел, как горят их деревянные дома, как рушатся стены. Дым стоял коромыслом.
К вечеру город был наш. Но что это был за «наш»! Он горел. Горел так же, как горели все города по нашему пути. Русские сами поджигали его! Мы ворвались в пылающие улицы, надеясь на добычу, на склады с провизией... Но нашли лишь обгоревшие развалины и трупы. Жителей почти не было. Они ушли со своей армией. Помню, как один из моих сержантов, Паскаль, вынес из огня русского ребенка. Маленькая девочка, лет пяти, испуганная, в обгоревшем платьице. Он передал её маркитанткам. «Пусть живёт, – сказал он. – Не волчата же они, в конце концов». Но большинство солдат были озлоблены. Они надеялись на отдых и пищу в богатом городе, а получили пепел. В соборе, который чудом уцелел, мы нашли сотни раненых русских. Они лежали вповалку, стеная от боли. Мы, французы, люди благородные, мы не тронули их. Наши врачи даже пытались им помочь, но у нас самих не хватало бинтов.
Император был мрачен. Он объезжал поле битвы и смотрел на дымящиеся руины. Говорят, он предлагал царю мир. Но тот молчал. Что ж, тем хуже для него. Если он хочет войны до конца, он её получит. Мы взяли Смоленск! Ключ к Москве у нас в руках!
Настроение в войсках
Мы стояли лагерем на пепелище. Дожди испортили дороги. Провиант подходил к концу. Лошади, не имея овса, ели камыш с крыш и дохли сотнями. Но я смотрел на своих солдат и сердце моё наполнялось гордостью. Они сидели у костров, чистили оружие и пели. Пели о Франции, о доме, о девушках. Они знали, что скоро, совсем скоро, мы будем в Москве. И там, в сердце этой варварской страны, мы продиктуем мир.
Да, дядюшка, мы видели смерть. Мы видели страдания. Но мы видели и нашу силу. Армия, которая взяла Смоленск, – непобедима. Мы прошли пол-России, и ничто нас не остановит. Ещё одно усилие, ещё одно сражение – и Александр будет умолять о пощаде на коленях. А пока... Пока мы маршируем дальше. Дорога на Москву открыта. Наши орлы ещё не знают поражений.
Обнимаю тебя, береги себя. Твой племянник, готовящийся к величайшему триумфу в своей жизни.
Анри Дюваль
Лагерь под Смоленском, 20 августа 1812 года.
P.S. Посылаю тебе маленькую иконку, найденную в развалинах. Говорят, она приносит удачу. Мне она не нужна, со мной Император.
Рассказ второй
Бородино. День бессмертия (7 сентября 1812 года)
Дорогой дядюшка,
Я долго не брал в руки перо. Не потому, что нечего было сказать, а потому что события последних дней превосходят всё, что я когда-либо видел или мог себе вообразить. Смоленск был лишь прелюдией. Мы шли дальше, и с каждым днём земля вокруг нас становилась всё более негостеприимной, а лица солдат – всё более суровыми. Мы знали: русские отступают не от страха. Они заманивают нас в ловушку. И вот настал день, когда они остановились. Они выбрали место. Они приняли вызов. Имя этому месту – Бородино.
Канун битвы
Это было 5-го сентября по нашему календарю. Мы вышли из леса и увидели их. Всю русскую армию. Они стояли на холмах, перед ними текли речушки, а на поле были насыпаны земляные укрепления – флеши, редуты. Настоящая крепость в чистом поле. Император наш был в приподнятом настроении. Он увидел, что наконец-то враг не бежит, а стоит и ждёт. «Наконец-то я держу их! – воскликнул он. – Этих скифов!»
Первый бой закипел за Шевардинский редут. Это было за день до главной битвы. Мы бросили на него дивизию Компана. Я стоял в резерве и видел это сражение как на ладони. Редут переходил из рук в руки несколько раз. Русские дрались с какой-то нечеловеческой яростью. Они не отступали, они умирали там, где стояли. К ночи редут был наш, но мы заплатили за эту землю дорого. Генерал Компан был ранен. Полковники, которых я знал лично, лежали вперемешку с русскими гренадёрами. Помню, как мы шли по полю после боя. Уже стемнело, но луна освещала груды тел. Вокруг стоял такой запах крови и пороха, что у непривычного человека могла закружиться голова. Я думал: «Господи, это только начало. Это только аперитив перед пиром».
Ночь перед битвой была тихой. Стоял туман, и было прохладно. Я прошел по бивуакам. Мои солдаты не спали. Они писали письма, молились, чистили оружие. Кто-то пел вполголоса старые песни. Старые гренадёры, прошедшие со мной Испанию и Австрию, были спокойны. Они знали цену жизни. Но молодые... У молодых рекрутов глаза блестели в темноте, как у волков. Они боялись, но боялись больше всего показать свой страх. Офицеры обходили костры, шутили, подбадривали. Мюрат, этот безумный красавец, проскакал мимо нас ночью, разбрасывая направо и налево приказы и улыбки. Он был в своем стиле – сверкал золотом, словно ехал не в кровавую мясорубку, а на бал.
Я смотрел на ту сторону, где горели тысячи костров русских. Они тоже не спали. Я думал о том, что чувствуют они, эти люди, которые решили защищать свою землю до конца. Враг есть враг, но в эту ночь я не мог не испытывать к ним странного уважения. Они были достойны нас.
Утро. 7 сентября
На рассвете туман начал рассеиваться, и солнце осветило поле. Прекрасное, яркое солнце, какое бывает только в дни великих битв. Сам Император, говорят, воскликнул: «Вот солнце Аустерлица!» Но это был не Аустерлиц.
Я стоял в колонне своего полка, когда началась канонада. Это был гром, который не прекращался ни на секунду в течение пятнадцати часов. Земля под ногами ходила ходуном. Я кричал своим солдатам, но они не слышали моего голоса. Воздух превратился в свинцовую кашу. Свист ядер, треск ружейной пальбы, крики раненых – всё смешалось в один оглушительный рев. Наша дивизия двинулась вперед. Целью были флеши – Семёновские укрепления, которые защищали русские гренадёры. Мы шли через поле, усеянное телами наших товарищей из первых атак. Я споткнулся о чью-то руку, оторванную по локоть. Рядом со мной упал юный лейтенант из моей роты, красивый мальчик из хорошей семьи. Пуля попала ему прямо в лоб. Он даже не вскрикнул.
Мы подошли к флешам. Там было настоящее пекло. Русские стояли стеной. Их артиллерия косила наши ряды картечью. Я видел, как генерал, наш дивизионный командир, выехал вперед, размахивая шляпой. Через минуту его лошадь упала, сраженная ядром, и он исчез в дыму. Мы ворвались на батарею. Началась рукопашная. О, это не было красивое фехтование, дядюшка. Это была бойня. Люди рвали друг друга зубами, кололи штыками, били прикладами. Русские солдаты – это не пруссаки и не австрийцы. Они огромны, сильны и, кажется, не чувствуют боли. Я сам видел, как один русский гренадёр, весь залитый кровью, с разбитым черепом, продолжал стоять и размахивать ружьём, пока трое наших не повалили его наземь.
Мы взяли флеши. Но радости не было. Мы стояли на груде тел, наших и их, и смотрели, как русские перестраиваются в ста шагах и снова готовятся к атаке. Это было невероятно. Мы отбросили их, мы смяли их, а они не бежали. Они снова стояли.
Кирасиры и смерть
Самое страшное началось позже. В центр нашей позиции русские бросили кавалерию. Тысячи всадников в сверкающих латах, с длинными палашами, летели в атаку. Земля загудела. Наши пехотные каре стояли насмерть, ощетинившись штыками. Я видел, как кирасирский полк, сплошная лавина железа и лошадей, врезался в наши линии. Люди падали как кегли. Крики лошадей, лязг металла, выстрелы в упор. Наши каре дрогнули – одно, второе... Но тут подоспела наша кавалерия. Король Мюрат повёл в бой своих гусар и кирасир. Две конные лавины столкнулись на узком пространстве. Это была карусель смерти. Люди рубили друг друга, лошади сталкивались грудью, падали, давя седоков.
В этом аду я потерял половину своей роты. Помню, как ко мне подбежал мой ординарец, маленький Бонне, с перекошенным от ужаса лицом. «Капитан! Капитан! – кричал он, показывая на запад. – Смотрите!» Я обернулся. Там, на холме, стоял Император. Он был в своей серой шинели, окружённый штабом. Он смотрел на это побоище. Он ничего не делал. Он просто смотрел. А гвардия, наша прекрасная, непобедимая гвардия, стояла за ним в бездействии. Мы ждали, что он бросит её в бой, чтобы сокрушить врага окончательно. Но он не бросил. Потом мы узнали, что он сказал: «За восемьсот лье от Франции нельзя рисковать последним резервом». Восемьсот лье... Это слово тогда больно резануло меня по сердцу.
Вечер Бородино
К вечеру бой стих не потому, что кто-то победил, а потому что у людей не осталось сил даже стрелять. Поле было сплошь покрыто телами. В четырёх или пяти слоях, как говорят. Я шёл по этому ковру из мёртвых и раненых. Раненые кричали, звали матерей, проклинали Бога и войну. Наши смешались с русскими. Я видел, как русский офицер, совсем ещё мальчик, лежал, прижимая к груди образок, и тихо плакал. Он умирал. Французский сержант пытался перевязать ему ногу, хотя у самого из плеча хлестала кровь. Мы говорили на разных языках, но в тот момент это не имело значения.
Мы подошли к огромному оврагу, который был полон воды и трупов. Мост через него был разрушен. И тут я увидел русских. Они отошли за овраг и снова строились. Их было мало, они были изранены, но они строились. Мы смотрели друг на друга через этот овраг, разделённые пятьюдесятью шагами и тысячами мертвых. Никто не стрелял. Было так тихо, что слышно было, как ветер шевелит траву. И в этой тишине я почувствовал то, чего не чувствовал никогда в жизни. Уважение. Глубочайшее, почти священное уважение к этим людям. Мы пришли сюда убивать их, а они... они не сдались. Они стояли.
После битвы
Ночью пошёл дождь. Он смывал кровь с земли. Мы сидели без огня, без пищи, без воды. Вокруг нас лежали мёртвые друзья. Наш полк перестал существовать. Из трёх тысяч человек у нас осталось едва ли четыреста. Я сидел и смотрел на огни в русском лагере. Они тоже горели. Они тоже хоронили своих. Мы взяли это поле? Да, мы его взяли. Но это была не победа. Это была Пиррова победа. Наш Император сказал: «Самое страшное из всех моих сражений». И он был прав.
Знаешь, дядюшка, я думаю, что мы тогда не победили. Мы просто устояли. А они... они тоже устояли. Но они отступили, а мы остались. Вот и вся разница. Я никогда не забуду этот день. Никогда. И если когда-нибудь у меня будут дети, я расскажу им не о славе Франции и нашего Императора. Я расскажу им о русском солдате, который умирал, но не отступал. Потому что это стоит того, чтобы помнить.
Мы идём на Москву. Что ждёт нас там – не знаю. Но знаю одно: эту войну мы выиграем кровью, такой ценой, которую не платил ещё никто в мире.
Твой племянник Анри
На поле перед Москвой, 8 сентября 1812 года.
Рассказ третий
Москва. Великий пожар (Сентябрь 1812 года)
Дядюшка, здравствуй!
Сегодня я пишу тебе из сердца России. Из Москвы! Да, мой старый друг, мы здесь! Мы вошли в эту легендарную столицу, о которой слыхивали только в сказках. И то, что я вижу, превосходит все ожидания. Но давай по порядку. Это письмо будет длинным, потому что событий столько, что хватило бы на целую книгу.
Вступление в сказку
14 сентября. Мы стояли на Поклонной горе. Знаешь, есть такие моменты в жизни, которые запоминаются навсегда. Вот это один из них. Мы смотрели на Москву сверху. Она лежала перед нами, огромная, пёстрая, с тысячами куполов, сверкающих на солнце, как звезды. Золото церквей, зелень крыш, белые стены Кремля... Это был не город – это была сказка из «Тысячи и одной ночи». Солдаты, эти старые, обветренные, прокопченные порохом ветераны, сняли кивера и крестились. Кто-то упал на колени. Мы шли столько месяцев, мы теряли друзей, мы умирали от жажды и голодали, и вот она – награда.
Наш Император стоял впереди, окружённый маршалами. Он долго смотрел на город, потом обернулся к нам. Я стоял достаточно близко, чтобы видеть его лицо. Оно сияло. Никогда ещё я не видел нашего маленького капрала таким счастливым. «Вот она, наконец, эта знаменитая Москва! – воскликнул он. – Она заслуживает того, чтобы в неё войти!» И мы вошли.
Город встретил нас тишиной. Пустые улицы, запертые двери, закрытые ставни. Это было странно, даже жутковато. Мы ждали депутацию с ключами от города, как это было в Вене или Берлине. Но никто не вышел. Только ветер гонял пыль по мостовым. Но первое удивление быстро сменилось радостью. Мы – в Москве! Мы – победители! Мы дошли!
Мои солдаты, забыв усталость, разбегались по домам. Двери взламывались прикладами, и через минуту из окон летели подушки, ковры, посуда. Смех, крики, ругань – всё смешалось. Я пытался навести порядок, но куда там! Солдаты тащили всё, что видели. Кто-то выволок на улицу старинное кресло, уселся в него и потребовал вина. Кто-то нацепил на себя женское платье и плясал словно дьявол. Варвары? Нет, просто усталые люди, которые наконец-то добрались до рая. Я сам, признаться, не удержался и забрал из какого-то богатого дома превосходный хрустальный графин. На память.
Мы расположились в Кремле. Это не крепость, дядюшка, это целый мир! Дворцы, соборы, сокровища. Я видел Царь-пушку, огромную, как дом. Видел древние иконы в золотых окладах. Наши генералы ходили по залам, разинув рты, как дети. Мы чувствовали себя хозяевами мира.
Первые искры
Но уже в ту первую ночь появились тревожные знаки. Я вышел на крыльцо нашего штаба и увидел зарево. Сначала я подумал, что это какой-то пожар, случайность. Мало ли в городе пожаров? Но через час зарево стало ярче. Горело в разных концах города. Солдаты, возвращаясь с мародерства, рассказывали странные вещи. Что видели людей с факелами, которые поджигали дома. Что эти люди не убегали, а спокойно переходили к следующему зданию. «Поджигатели!» – пронеслось по лагерю. «Русские сами жгут свой город!» Сначала мы не поверили. Кто в здравом уме станет жечь собственное добро?
Но наутро сомнений не осталось. Я проснулся от нестерпимого жара. Выбежал на улицу и замер. Небо было чёрным от дыма. Горело всё. Вокруг Кремля бушевало море огня. Языки пламени лизали стены, искры сыпались градом. Стало трудно дышать. Солдаты метались в панике. Лошади ржали и рвали привязи. В этом аду я увидел нашего Императора. Он стоял у окна Кремлёвского дворца и смотрел на пожар. Лицо его было спокойно и величественно. Он не дрогнул. Он был как римский император, взирающий на горящий Рим. Гордость переполнила моё сердце. Вот наш вождь! Он выше хаоса и страха.
Огонь и ярость
Следующие дни превратились в кошмар наяву. Мы боролись с огнём, но ветер раздувал пламя. Поджигатели появлялись снова и снова. Их хватали, расстреливали на месте, вешали на фонарях. Но они продолжали своё дело. Это были не простые люди, дядюшка. Это были фанатики, готовые умереть, но уничтожить нас. Я сам видел одного такого. Молодой парень, почти мальчишка, в крестьянской одежде. Его схватили с факелом в руке. Он не просил пощады, не плакал. Он смотрел на нас с такой ненавистью, что мне стало не по себе. Когда его повели к расстрелу, он крикнул: «Горите и вы, проклятые! Москва наша, но вам она не достанется!» Его убили, но через час загорелось в другом месте.
Солдаты озверели. Дисциплина, которую мы с таким трудом поддерживали, рухнула. Они грабили горящие дома, выносили всё, что могли унести. Многие сгорели заживо, спустившись в подвалы за вином. Я видел, как целая группа наших улан, пьяных в стельку, залезла в погреб. Через минуту крыша дома обрушилась, похоронив их заживо. Их крики ещё долго звучали у меня в ушах. Другие солдаты даже не пытались их спасти. Они пили рядом, смеясь и распевая песни.
Мы, офицеры, пытались сохранить лицо. Но что мы могли сделать? Вокруг бушевал огонь, люди сходили с ума. Я помню, как мы стояли на площади, пытаясь построить остатки своего батальона. Вдруг из переулка выбежала группа наших егерей, таща за собой огромное зеркало в золочёной раме. Они хотели его разбить и поделить на куски, чтобы продать потом как сувениры. Я закричал на них, но они даже не обернулись. Они уже не были солдатами. Они были мародерами.
Презрение и величие
И вот в этом аду, среди пепла и безумия, я вдруг остро, до боли остро, осознал величие нашего Императора и ничтожество этих русских варваров. Подумать только! Сжечь собственную столицу! Уничтожить свои святыни, свои дома, всё, что создавалось веками, лишь бы не отдавать врагу! Это не патриотизм, дядюшка. Это безумие. Это дикость, недостойная цивилизованных народов. Разве римляне сжигали Рим, когда приходили галлы? Нет! Это признак слабости, признак отчаяния. Они не смогли победить нас в честном бою, и теперь они мстят нам, уничтожая то, что не могут защитить.
А наш Император? Он был великолепен! Пока всё рушилось, он отдавал приказы спокойно и четко. Он организовал тушение пожаров, насколько это было возможно. Он приказал вывозить из огня раненых. Он думал о нас, своих солдатах. Даже когда Кремль начал гореть и искры падали на его шляпу, он не сдвинулся с места. Он вышел из Кремля пешком, через пламя, ведя за собой свиту. Это было зрелище! Настоящий император, ведущий своих воинов через ад.
Мы перебрались в Петровский дворец, за город. Оттуда мы видели всю Москву. Она пылала три дня. Три дня и три ночи. Огромный костёр, освещавший небо на сотни верст вокруг. Мы смотрели на это и молчали. Что можно было сказать? Мы пришли за победой, за славой, за богатством. А получили пепел.
Жизнь на пепелище
Когда огонь стих, мы вернулись в город. То, что осталось от Москвы, невозможно описать словами. Это была пустыня. Чёрные остовы домов, торчащие трубы, обгоревшие деревья. Вонь стояла невыносимая. Тысячи трупов людей и лошадей лежали под развалинами. Мы бродили по этим улицам, как призраки. Изредка из подвалов вылезали оборванные, обгоревшие люди – те немногие русские, что остались. Они смотрели на нас с такой ненавистью, что хотелось отвернуться. Но были и другие. Помню старуху, которая сидела на обгоревшем бревне и плакала. Она потеряла всё. Я дал ей кусок хлеба. Она взяла, но даже не взглянула на меня. Она просто продолжала плакать. И в этот момент я почувствовал... что-то странное. Не жалость, нет. Скорее, недоумение. Зачем они это сделали? Ради чего?
Император ждал мира. Он думал, что царь Александр, увидев гибель своей столицы, запросит пощады. Мы все так думали. Дни шли, а мира не было. Мы сидели в этой огромной пустой пещере, окруженные враждебными крестьянами, которые убивали наших фуражиров. Лошади дохли от бескормицы. Солдаты пьянствовали и грабили остатки того, что уцелело от огня. Дисциплина таяла на глазах.
Я часто вспоминал наше вступление в Москву. Ту радость, тот восторг. И сравнивал с тем, что мы имеем сейчас. Мы – хозяева пепла. Мы – победители пустоты. Русские сожгли свою столицу, чтобы она не досталась нам. И в этом их диком, варварском поступке была какая-то страшная сила. Мы презирали их за это, но в глубине души... мы боялись их. Потому что такой враг не сдаётся. Такой враг будет драться до конца, даже если ему нечего терять, кроме жизни.
Мы ждём. Чего мы ждём – не знаю. Но одно я знаю точно: Москва стала для нас не триумфом, а ловушкой. Второй Капуей, как сказал наш главный хирург Ларрей. И чем дольше мы здесь остаемся, тем слабее становимся. Но об этом я напишу тебе в другой раз. А пока... Vive l'Empereur! Он знает, что делает. Он выведет нас отсюда к новой славе.
Твой племянник Анри
Москва, 5 октября 1812 года.
Рассказ четвертый
Дорога скорби. Отступление и Березина (Ноябрь 1812 года)
Дядюшка...
Если ты получишь это письмо, значит, я еще жив. Но если честно, я уже не знаю, хочу ли я жить. То, что я видел за эти недели, не снилось мне даже в самых страшных кошмарах. Я пишу, сидя у костра, сложенного из обломков крестьянской телеги. Вокруг меня – тени тех, кто ещё вчера были моими солдатами. Ветер воет, как стая голодных волков, и снег засыпает всё вокруг. Это уже не отступление, дядюшка. Это бегство. Это гибель.
Октябрь. Сомнения
Мы покинули Москву 19 октября. Ты даже не представляешь, с каким чувством мы выходили из этого проклятого города. Месяц назад мы входили сюда с песнями, с развевающимися знамёнами, уверенные в своей победе. Месяц спустя мы уходили, как воры, под покровом ночи, увозя обозы, набитые награбленным добром. Уходили, чтобы не умереть с голоду.
Сначала Император вёл нас на Калугу. Там, говорили, есть не тронутые войной губернии, полные хлеба и фуража. Мы шли с надеждой. Да, я чувствовал сомнения. В глубине души я уже понимал, что кампания проиграна. Но я гнал эти мысли прочь. Я верил в звезду Императора. Я верил, что он найдет выход.
Но под Малоярославцем нас встретили. Русские не пропустили. Бой был страшный. Город восемь раз переходил из рук в руки . Я видел, как наши итальянцы из корпуса вице-короля Евгения дрались с таким ожесточением, что русские дрогнули. Но ненадолго. Они снова стояли насмерть. А когда бой стих, мы узнали страшную новость: путь на юг отрезан. Император приказал отступать по той самой дороге, по которой мы пришли. По Смоленской дороге, где не осталось ни еды, ни крова, ни надежды.
Вот тогда, дядюшка, я впервые пожалел о том, что пошёл в этот поход. Я сидел у костра и смотрел на своих людей. Они были измучены, голодны, но ещё держались. Они ещё верили. А я? Я уже не верил. Я смотрел на запад, в серую мглу, и чувствовал, что там нас ждёт только смерть.
Ноябрь. Сожаление
Началось отступление по разорённой земле. Это был не марш, это было медленное умирание. С каждым днём становилось холоднее. Сначала пошли дожди, потом снег. Дороги превратились в месиво из грязи и льда. Лошади падали и не вставали. Их тут же резали на мясо, и солдаты дрались за окровавленные куски, словно дикие звери.
Мы шли мимо тех мест, где летом шагали с песнями. Тогда здесь были деревни, поля, амбары, полные зерна. Теперь – только пепелища да обгоревшие остовы изб. Ни души, ни куска хлеба, ни охапки сена. Всё сожгли. Всё уничтожили. Русские, уходя, сжигали свои же деревни. Они мстили нам даже ценой собственного крова.
Мои солдаты... О, дядюшка, если бы ты видел их сейчас! От былой гордости не осталось и следа. Это оборванцы, закутанные в женские шали, в церковные ризы, в обгоревшие ковры. Лица чёрные от копоти, глаза воспалённые, руки обмороженные. Многие бросили ружья – зачем тащить лишнюю тяжесть, когда нечего есть? Дисциплина рухнула окончательно. Офицеры уже не могли командовать. Мы просто шли, спотыкаясь, падая, поднимаясь, и снова шли.
Я потерял счёт умершим. Каждое утро, просыпаясь у костра, мы видели тех, кто не проснулся. Они сидели, прислонившись к деревьям, с открытыми глазами, замёрзшие насмерть. Их уже не хоронили – не было сил копать мёрзлую землю. Мы просто оставляли их и шли дальше.
И вот тогда пришло сожаление. Горькое, всепоглощающее сожаление. Зачем мы пришли сюда? Зачем Наполеону понадобилась эта война? Ради чего погибли десятки тысяч наших товарищей? Ради славы? Ради императора? Я смотрел на замерзающих юнцов, которые год назад танцевали на балах в Париже, и думал: «Где же теперь ваши танцы? Где ваши надежды?» Мы все стали стариками за эти месяцы. Стариками, у которых нет будущего.
Середина ноября. Смоленск –разочарование
Мы добрались до Смоленска в начале ноября. Помнишь, как мы брали этот город в августе? Как он казался нам ключом к победе? Теперь мы приползли сюда, чтобы найти спасение. Мы мечтали о тепле, о хлебе, об отдыхе. Мы думали, что здесь нас ждут склады с провизией, госпитали, крыши над головой.
Нас ждало разочарование. Город, который мы оставили цветущим (ну, почти), лежал в развалинах. Большая часть провизии была разграблена или уничтожена. В госпиталях не хватало мест, лекарств, врачей. Раненые и больные лежали прямо на снегу, на улицах, умирая сотнями каждый день. Зрелище было чудовищное. Крики, стоны, проклятия смешивались с воем ветра. Я прошел по улицам Смоленска и не узнал его. Это был город-призрак.
Император, говорят, был мрачен. Он понимал, что это конец. Что надежды больше нет. Мы пробыли в Смоленске всего несколько дней. Надо было идти дальше, потому что русские наступали по пятам. И мы пошли.
Конец ноября. Березина
28 ноября. Эта дата будет выжжена в моей памяти до конца дней. Березина.
Представь себе реку. Холодную, широкую, ещё не замерзшую как следует. На одном берегу – мы, остатки Великой армии. На другом – свобода, Польша, жизнь. А вокруг – русские армии, сжимающие кольцо. Мы попали в ловушку.
Наш Император, этот гений, приказал наводить мосты. Понтонёры работали в ледяной воде, по грудь погружаясь в неё. Многие из них так и остались там, на дне Березины. Они замерзали, но продолжали работать. Это были герои.
Мы ждали своей очереди переправы два дня. Два дня ада, дядюшка. Мороз стоял такой, что птицы падали замертво. Мы жгли всё, что могло гореть: телеги, ружья, даже тела мёртвых, чтобы хоть немного согреться. Вокруг рвались ядра, свистели пули. Русские атаковали со всех сторон. Наши арьергардные части дрались как львы, прикрывая отход.
Когда подошла наша очередь, началось такое, что я не могу описать словами. Толпы обезумевших людей, женщин, детей (были и те, кто шёл с нами) хлынули на мосты. Давка, крики, ругань. Людей сбрасывали в ледяную воду, чтобы пройти самим. Телеги, лошади, пушки – всё смешалось. Мосты прогибались, трещали. И в этом аду я потерял всё. Я потерял своих солдат, свой полк, своих друзей.
Помню, как маленький барабанщик, мальчишка лет четырнадцати, бежал рядом со мной. Вдруг он споткнулся и упал. Я хотел поднять его, но толпа оттеснила меня. Я видел, как он поднял голову, посмотрел на меня и... исчез под ногами бегущих. Я не мог ему помочь. Я даже не знаю его имени.
Я перешёл по мосту одним из последних. За моей спиной остались тысячи. Тысячи наших товарищей, которые не успели. Русские ворвались на берег и рубили всех, кто остался. Крики умирающих, замерзающих, тонущих людей звучали всю ночь. Я сидел на этом берегу, смотрел на зарево пожаров на той стороне и плакал. Я, офицер Императора, ветеран двух десятков кампаний, сидел и плакал, как ребенок.
Отчаяние
Мы вышли из окружения. Но что осталось от Великой армии? Толпа обезумевших от холода и голода призраков. Мы уже не солдаты. Мы – тени. Мы идём дальше на запад, к Вильно, к Неману. Но с каждым днём нас становится всё меньше. Кто-то падает и не встает. Кто-то отстает и попадает в руки казаков. Кто-то сходит с ума и бежит в лес, чтобы никогда не вернуться.
Дядюшка, я пишу тебе и не знаю, доживу ли до завтра. Мороз становится всё сильнее. Еды нет. Лошадей давно съели. Мы жуем ремни, грызем кору деревьев. Но мы идём. Мы идём, потому что останавливаться нельзя. Остановка – это смерть.
Император уехал вперед. Говорят, он спешит в Париж собирать новую армию. Он бросил нас? Я не знаю. Я уже ничего не знаю. Я знаю только одно: этот поход, который начинался как величайшее приключение в моей жизни, закончился величайшей катастрофой. Мы потеряли всё. Всё, чем гордились. Всё, во что верили.
Если я выживу, дядюшка, я никогда больше не возьму в руки оружие. Я вернусь в свой Лион, куплю маленький домик и буду сидеть у камина, вспоминая тех, кто не вернулся. Если я выживу...
Прощай. Твой несчастный племянник Анри.
Где-то между Березиной и Вильно. Начало декабря 1812 года.
P.S. Я сохраню эту тетрадь. Если я умру, может быть, кто-то найдет её и передаст тебе. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Помяни мою душу, дядюшка. И никогда не желай войны. Никогда.
19 марта 2026 года
Санкт-Петербург