Вера Петровна держалась прямо, как струна. Соседи говорили: «Наша Вера — кремень». Еще бы: с восемнадцати лет на ферме, сперва телятница, потом доярка, а как новую систему ввели — заведующая. Всю жизнь в родном совхозе «Красный луч». Молодежь в город валила, а Вера знай свое: «Здесь земля моя, здесь и помирать буду».
Мужики к ней клинья подбивали, да куда там. Она и сама кого хочешь построит. Бывало, выйдет на крыльцо, руки в боки, гаркнет — у иного тракториста сердце в пятки уходило. А если за черенок от лопаты схватится — беги лесом, не оглядывайся.
Дочку Татьяну Вера родила поздно, уже под сорок. Про отца молчала — то ли лейтенант проезжий, то ли агроном командированный. В деревне языками чесали, но в глаза Вере боялись слово сказать. Татьяна уродилась в отца — тихая, бледная, голос — комариный писк. Вера только вздыхала: «И в кого ты такая мягонькая? Хоть бы характером в меня пошла!»
Татьяна выучилась на бухгалтера и укатила в областной центр. Вера полгода трубку не брала. Потом пришла открытка: «Мама, я замуж выхожу. Приезжай, если простила». Вера для виду поломалась, собрала гостинцев — и поехала. Зятя оглядела цепким взглядом: Игорь, инженер, при галстуке, руки чистые. «Ну, — думает, — ладно, живите».
Погостила три дня и обратно — не могла без своего хозяйства, без мычания коров, без запаха сена. А через год внук родился, Павлуша. Вера только успела понянчить — следом второй, Николай. И тут Татьяна слегла. Сердце, давление, слабость — врачи разводили руками. Вера, не раздумывая, забрала обоих мальчишек в деревню.
— Мам, я не могу без них, — шептала Татьяна по телефону.
— А ты сперва выздоравливай, — отрезала Вера. — Ребятишки у меня как у Христа за пазухой. Школа у нас хорошая, лес рядом, речка. Не бойся.
Мальчишки быстро оттаяли. Особенно с тех пор, как в доме появился странный мужик.
Василий Кузьмич объявился в деревне невесть откуда. Стояла поздняя осень, когда он постучался к Вере в избу. Невысокий, коренастый, седая борода лопатой, глаза — с хитринкой, лучатся добротой. Попросился на ночлег. Переночевал, а наутро спрашивает:
— Хозяйка, а дровишек поколоть не надо? Или крыльцо поправить?
Вера глянула: топор в руках держит ловко, сруб оценил сразу, по-хозяйски. И остался Василий. То сарай подлатает, то забор подправит, то с пацанами возится — мастерит что-то, рассказывает. Павлик с Колей к нему прикипели, с рук не слезали. Вера поначалу хмурилась, а потом смотрит: сидят вечером все трое на завалинке, Василий им из лучины человечков вырезает. У Веры аж сердце защемило: так вот оно, семейное счастье, оказывается.
— Ты чего это, Вера, на него уставилась? — спрашивала соседка тетя Зоя.
— А того, что не твоего ума дело, — отвечала Вера, а сама улыбалась.
Через год расписались. В сельсовет пошли вдвоем, без гостей. Только телеграмму Татьяне отстукали: «Вышла замуж за Василия». Татьяна ответила: «Счастья вам, мама».
Но счастье длилось недолго. Татьяна совсем сдала — легкие, потом осложнение на сердце. Вера рвалась в город, да мальчишек не бросишь. Василий уговаривал: «Езжай, я с ними посижу». А Вера все тянула — то коровник не закрыт, то отчетность. Дотянула до похорон.
Приехала, забрала документы, горсть земли с могилы. Вернулась в деревню, обняла внуков, прижала к себе:
— Сиротки вы мои горькие… — и разрыдалась впервые на людях.
Утром встала — седая совсем. Василий рядом сидел, молчал, гладил ее по руке.
Два года прошло. Павлик в школу пошел, Коля при нем вертелся. Василий все успевал: и завтрак приготовит, и обед, и уроки проверит. Дом в порядке, ребята сыты, обихожены. Деревенские диву давались: надо же, мужик, а с хозяйством управляется.
Еще при жизни Веры Игорь навещал детей все реже — то одна у него пассия, то другая. После Татьяны и вовсе пропал. А тут новая жена объявилась — Лариса, маникюр, на каблуках, от деревни воротит нос.
Весной Вера умерла. Тихо ушла — утром подоила корову, прислонилась к стене и отошла. Врач сказал: сердце.
Василий один остался с мальчишками. А через месяц — Игорь с Ларисой. Лариса платочком нос зажимала, в избу не зашла, на крыльце стояла. Игорь бумажкой махал: я отец, имею право. Василий попытался возразить — куда там. Милицию вызвали, протокол составили, детей увезли.
Василий остался один. Ходил по избе, трогал Верины вещи, детские игрушки. Понял: против отца не попрешь, закон не на его стороне. Надо выждать. Собрал котомку, надел картуз — тот самый, с которым пришел, — поклонился дому и ушел. Куда — никто не знал.
Вскоре Игорь с Ларисой нагрянули — наследство делить. Вера добра нажила: дом крепкий, скотина, мебель старинная, поговаривали, и иконы ценные. Только не задалось у них с самого начала.
Первая ночь. Сидят, выпивают. Вдруг ставни сами с грохотом распахнулись. Лариса взвизгнула. Игорь вышел на крыльцо — никого. Закрыл ставни, вернулся — опять настежь. А печь не топлена, а из трубы дым валит. И свет моргает, и половицы скрипят, будто кто-то ходит.
Наутро принялись сундуки разбирать. Только Лариса руку к иконе протянула — бах! — крышка сундука сама захлопнулась. Чуть пальцы не отдавило. И пошло: двери хлопают, посуда звенит, в подвале ухает и стонет. Выскочат на улицу — тишина. Зайдут обратно — снова чертовщина.
Соседи собирались, крестились. Кто говорил — домовой не пускает, кто — душа Веры покоя не дает. А старый дед Егор хитро щурился: «Это не домовой, это Кузьмич шалит. Он на выдумки мастак».
Три дня Игорь с Ларисой мучились. Ничего не смогли вынести. Под конец Лариса истерику закатила, Игорь плюнул, бросил ключи председателю: «Забирайте, хоть сожгите эту халупу». И укатили. Говорили потом, что запил Игорь горькую, разбежался и с Ларисой, и с очередной пассией, а дети ему стали совсем чужими.
Через неделю приехала из города тетя Зоя — у нее там дочка замужем жила, вот она и наведывалась часто. Привезла страшную весть: видела своими глазами, как Павлика и Колю в интернат определяли. Прослышал про то Василий, собрался и поехал. Нашел мальчишек. Как забрал — никто толком не знает. То ли бумаги какие старые показал, то ли помог кто из бывших его знакомых (а ходили слухи, что были у него связи в серьезных органах), то ли просто убедил директора по-человечески. Только вернулся он с ребятами в Верин дом.
Поселились втроем. И все стихло. Ни стонов, ни хлопанья. Живут себе поживают. Василий мальчишек и рукоделью учит, и по хозяйству. Павлик в школе отличником стал, Коля за ним тянется.
Слухи, правда, ходили разные. Одни говорили, что Василий — это тот самый человек, который когда-то Веру любил, да война разлучила. Будто он в разведке служил, потом в плену был, потом лагеря, а как реабилитировали — сразу ее искать поехал. Потому и отцом Татьяны называли.
Другие шептались, что Василий и есть домовой. Принял облик человеческий, чтобы Веру с внуками сберечь. А когда она умерла — не оставил ребят, выгнал чужаков.
Мальчишки выросли мастерами — золотые руки. Павел инженером стал, Николай реставратором. В деревню часто приезжают, дом не бросают. А Василий Кузьмич все такой же — борода седая, глаза с хитринкой. Сидит на завалинке вечерами, из лучины человечков режет. Рядом — Павел с Николаем, уже взрослые, а все равно тянутся к нему.
Хотите верьте, хотите нет. Только дом тот до сих пор стоит. И свеча по ночам в окне горит, даже когда все уезжают в город и дом пустует. Говорят, это Вера Петровна за своим добром приглядывает. Или Василий свечку ставит перед иконой. А может, и вместе они там, невидимо для чужих глаз.