Ирина возвращалась домой с двумя пересадками. В последние годы она жила в пригороде, в «глухом частном секторе». Это был еще родительский дом, и теперь Ирина его «досматривала», как досматривают людей, которые тебя вырастили, и которых никто тебе не заменит.
Дом «вырастил» ее и брата, но Толик занялся бизнесом и давно уехал в другие края. Брат не был сентиментальным. Ирина знала, что он давно бы продал «это старье», и потратил деньги на что угодно, хотя бы сменил машину. И так же точно Ирина знала, что она сама никогда не передаст в чужие руки эти стены, которые помнили ее детство. Эти стены, из которых она так рвалась в юности, и которые так утешают и поддерживают ее теперь, когда силы уже на исходе.
А принципе всё, что ей нужно было по хозяйству, Ирина могла купить у себя, в окрестных маленьких магазинчиках. Какие там у нее деньги! Что ей там особенного нужно…. И, тем не менее, раз или два в месяц, она садилась в автобус, где все, входя, говорили: «Здравствуйте», потому что друг друга знали, и к шоферу тоже обращались по имени.
Ирина доезжала до трамвайного кольца, пересаживалась – а трамвай уже доходил до центра города, до его старых улиц.
Такое путешествие было для Ирины выходом в свет – «мир посмотреть, себя показать». Другой бы из дальней поездки за моря–океаны не привез бы столько впечатлений, сколько привозила она из этих своих вылазок в город.
Никогда не ставила она целью купить что–то подешевле в «Мясной лавке» – так назывался магазинчик в старом купеческом доме с толстенными стенами и маленькими окнами. Никогда не перебирала товары в каком–нибудь «Дисконт–центре». А многие ее соседи ездили сюда именно для того, чтобы набить сумки, и еле добирались потом до автобуса, и в дальнем пригороде их обязательно встречал кто–нибудь из домочадцев.
Ирина же не чувствовала себя в городе чужой, «понаехавшей». Когда–то, еще будучи замужем, она тут жила. И одевалась под стать городу, и даже в своей деревне носила не стеганый, дешево отблескивающий пуховик, а красивое пальто, и ботики с каблуками. Там это выглядело, может быть, странно, а тут – в самый раз.
Март пребывал в той поре, когда всё вокруг еще черно и грязно, но воздух уже наполнен теплым светом, и хочется благодарно подставить ему лицо.
Ирина ехала, прильнув к запыленному подрагивающему стеклу трамвая и впитывала глазами – и эти тощие сугробишки, тающие, как последняя память о зиме, и людей на улице, и промелькнувшую новую вывеску – раньше она этого магазина не видела, и большого пуделя, невесть как сохранившего на прогулке свою курчавистую белизну.
Сойдя с трамвая, Ирина шла по той, любимой горожанами улице, где новых домов было куда меньше, чем старых. И каждый старый – особенный, каждый – личность. Табличками подтверждался возраст, что в прошлом это были доходные дома, или лавки, или магазины. Как сложилась судьба людей, что смотрели из этих окон? Вот в том, нарядном доме, с башенками, поселили детей, вывезенных из блокадного Ленинграда… Тут[П1] не бомбили. Тут был хлеб…Все ли выжили?...
Ирина купила в уличном ларьке «кофе с собой» и прошла в маленький парк. Запущенный, но хороши были в нем шатры голубых елей и лавочки вдоль дальних дорожек, где тишина и редки прохожие. Здесь Ирина посидела некоторое время, вдыхая аромат кофе и особый запах пробудившейся земли и хвои.
Не думалось ни о чем.
Потом вспомнились строки Цветаевой, которые Ирина когда–то очень любила: «Голова до прелести пуста, оттого что сердце — слишком полно! Дни мои, как маленькие волны, на которые гляжу с моста…»
Хотелось так и остаться тут, на этой скамейке. Ирина заставила себя встать. Еще вчера она нацелилась здесь, в городе, сходить к знакомой парикмахерше, которая умела стричь так, что волосы не просто отрастали потом, а одна прическа словно переходила в другую. И вообще это было приятное чувство, которое Ирине нечасто выпадало. Когда за тобой так ухаживают, окрашивают пряди в несколько оттенков, сушат их, укладывают…Ее с Леной связывала не дружба, и даже не приятельство, но какие–то особые отношения – Ирина только к Лене и приходила последние двадцать лет. И Лена, «наведя последний шик», снимая накидку, всегда говорила Ирине:
– Красавица!
Так, «красавицей», Ирина и вышла на улицу. Нужно было ей уже торопиться, потому что в их пригород автобус ходил три раза в день. Она еще зашла в один из тех продовольственных магазинов, которые пока обойдешь – устанешь.
Тут были и привычные ей товары, и незнакомые, и те, о которых – из–за их цены – ей не пришло бы в голову даже мечтать. Ирина хотела тут всего–навсего купить семена для огорода, и лакомство для кота. Но пока бродила с корзинкой, отыскивая нужное, она свернула не туда – и неожиданно для себя сняла с полки тяжелую бутылку с шампанским.
Когда–то, когда Ирина еще училась в институте, шампанское и на Новый год купить было невозможно, объясни–ка нынешним студентам слово «дефицит»! Но у одного из сокурсников мать работала в торговле, и она достала одну бутылку для лотереи. Все в группе сбрасывались по пятьдесят копеек, писали имена на бумажках, бросали их в шапку…Тот мальчик, что принес бутылку, тянул – и шампанское досталось Ирине…
Заплатив на кассе, Ирина заспешила, будто всё, за чем она приезжала в город, было окончательно сделано.
…Вернулась домой она, когда уже сгущались сумерки. И каждый раз, как заново, обмирала Ирина, взглянув на здешнее небо. Фонари тут были редкостью – вскинешь голову, и закружится голова – столько звезд! Она одергивала себя – надо смотреть под ноги, кое–где еще скользко – не упасть, ничего не разбить…
Дома она, накормив требовательно мяукающего кота, сама не стала переодеваться. А, поддавшись какому–то внутреннему движению, взяла легкое плетеное кресло и вынесла его во двор. Открыла шампанское боязливо (а вдруг пробка ударит в лицо), налила его в чашку.
Бокалов не водилось у нее.
И так, сидела в кресле, глядя на ночное небо. Когда–то она думала, что всё это – работа Бога. Звезды – это Он посолил небо крупной солью. А прочерки метеоров – это Он чиркает спичкой.
Но сейчас, в этом ясном весеннем воздухе, звезды сверкали так ярко, что напоминали бриллиантовые крошки.
Ирина носила колечко – тонкое, серебряное, с такой вот крошкой, искрой. Она купила его, чтобы в минуты сомнений, поворачивать кольцо, ловя блик света, видеть острый многоцветный просвекр, и напоминать себе:
– Ты – бриллиант…
Как, в общем–то, и каждый.
Просто люди об этом забывают.
Медленно проплыл спутник, за ним потянулся другой, через некоторое время – третий…. Ожерелье огней…
Ирина допила шампанское, наполнила чашку снова. Голова начинала слегка кружиться – как когда-то давным–давно…
Это были те мгновения, когда ты – наедине с небом, когда можно поднять чашку, предлагая тост – звездам, когда не помнишь о годах, и всё пережитое, тяжелое, что тянуло тебя к земле и старило – где оно?
Нет его…
Есть ты, ночь, игристое вино, пузырьки в котором скользят как те огоньки в небе… Где Жизнь и Вечность в родстве друг с другом, и у одной нет страха перед другой.
И ты знаешь, что, шагнув за черту – ты будешь где–то жить снова.
Снова.