Это был 2006 год. Стивен Уилсон, лидер группы Porcupine Tree, сидел в своей домашней студии No Man's Land в Хемел-Хемпстеде и перебирал наброски, накопившиеся за последние месяцы. В воздухе витало что-то новое. Что-то тревожное.
Предыдущий альбом Deadwing принёс группе неожиданный успех в Америке, и лейбл требовал продолжения. Но Уилсон понимал: нельзя просто скопировать удачную формулу. Нужно идти дальше. Глубже. В темы, о которых другие молчат.
— Я хочу сделать концептуальный альбом, — сказал он барабанщику Гэвину Харрисону, когда тот приехал на первую репетицию. — О мальчике, который теряет связь с реальностью. О таблетках, которые ему прописывают, чтобы он стал "нормальным". О телевизоре, который заменил ему семью.
Гэвин кивнул. Он только что вернулся из тура с другими проектами и чувствовал, что его барабаны должны звучать жёстче, агрессивнее, чем когда-либо.
Работа над альбомом, который позже назовут Fear of a Blank Planet, началась не в шикарной студии, а в тесном репетиционном зале, где музыканты просто играли друг для друга. Ричард Барбьери притащил целую гору синтезаторов и семплеров, а Колин Эдвин настраивал свой бас так, чтобы он резал слух, как лезвие.
— Слушайте это, — Уилсон включил черновую запись риффа. Тягучего, тяжёлого, почти металлического. — Здесь будет текст про мальчишку, который сидит в своей комнате, смотрит порно в интернете и не понимает, зачем вообще выходить на улицу.
В комнате повисла тишина. Слишком близко. Слишком реально.
Именно тогда произошло событие, которое определило звучание всего альбома. В студию зашёл друг группы, звукорежиссёр, и принёс диск с записью симфонического оркестра, случайно сделанной в соседней студии. Уилсон вскочил:
— Вы слышите? Это же текстура! Это тот холод, которого нам не хватало!
Так в песнях появились оркестровые аранжировки, но не пышные и сладкие, а ледяные, отстранённые, как голос врача, выписывающего рецепт на антидепрессанты .
Самая сложная битва развернулась вокруг заглавного трека. Уилсон никак не мог найти слова, которые передали бы это состояние — страх перед пустотой, перед миром, где всё уже придумано за тебя. Он переписывал текст раз за разом, пока однажды ночью не прочитал в новостях об интернет-зависимости среди подростков. И всё сложилось.
— "Xbox is a god to me" , — прошептал он, записывая строчку в блокнот. — Это же страшнее любого хоррора.
Но настоящим приключением стала запись с Алексом Лайфсоном из Rush. Уилсон давно мечтал о том, что гитарист его кумиров может сыграть на их альбоме. Когда Лайфсон согласился и прислал свою партию для песни Anesthetize, в студии устроили настоящее прослушивание. Трёхминутное соло, которое Алекс записал у себя дома в Канаде, заставило всех замолчать. Когда последняя нота затихла, Гэвин Харрисон выдохнул:
— Мы только что записали историю.
Февраль 2007 года. Сведение альбома проходило в Лондоне. Инженер Стив Орчард, работавший с Полом Маккартни и Дэвидом Боуи, никак не мог понять, почему Уилсон требует сделать гитары такими громкими и грязными.
— Стивен, это же убьёт вокал! — возмущался он.
— Именно, — ответил Уилсон. — Голос этого мальчишки — просто ещё один инструмент в этом аду. Он не должен быть главным.
В конце марта всё было готово. Восемь треков, сорок пять минут музыки, которая звучала так, будто её записывали не люди, а сами компьютеры, о которых они пели. Холодная, идеальная, пугающая своей красотой поверхность, под которой кипела боль.
Когда Стивен Уилсон в последний раз прослушал готовый мастер, он вспомнил тот самый первый рифф, сыгранный в тесной комнате. Тогда он казался просто тяжёлым. Теперь он звучал как крик о помощи поколения, которое разучилось чувствовать.
Альбом Fear of a Blank Planet вышел в апреле 2007 года. Критики назвали его шедевром. Подростки узнавали в текстах себя. Родители в ужасе прислушивались к тому, что слушают их дети.
Но в тот вечер, в студии, Уилсон просто выключил мониторы, надел куртку и вышел на холодную лондонскую улицу. Путешествие было закончено. Впереди был только страх перед пустотой, которую они только что так точно описали.