– Я не понимаю, почему мы должны помогать военным! – сказала недавно одна моя знакомая. Я смотрела на нее и не знала, что ответить. Просто хлопала глазами и молчала. Не думайте, она очень хорошая женщина, совсем не равнодушная. Даже ее вопрос мне отчасти понятен. Логично, когда армией занимается государство, а не пенсионеры или многодетные мамы. Да и у всех разные взгляды. И по большому счету никто никому ничего не должен, если это не твоя прямая обязанность. Никто и никому не должен! Как часто я самой себе говорю эти слова, когда мне не хочется ничего ни для кого делать.
Хочется не думать
А как часто мне не хочется, если бы вы только знали! Хотя я и так ничего особо не делаю. Я не вожу гуманитарную помощь, я не ухаживаю за ранеными. Блины вон недавно бойцам напекла, да и то потому что подруга вынудила. Энтузиасты – страшные люди. Она сама вечно носится со всякими сирыми, убогими, нуждающимися и других организует. И не отвертишься ведь. Сборы делаю. Но какая это помощь? Так – на кнопочки понажимать, пост написать. Это от людей помощь, которые переводят. Но потом эти деньги, как бетонная плита, давят. И мучаешься, пока не купишь, что надо, или другие не купят. Иногда еще просят разместить на странице просьбу о молитве. Тоже не Бог весть какой труд. Вот и всё. Так что «помогатель» из меня так себе. Но и этого часто делать не хочется. И оправдываешься перед собой тем самым: «никто никому ничего не должен» и «всех не спасешь».
Но парадокс: чем больше не хочешь, тем чаще сыпятся просьбы. И уже боишься к телефону подходить. Это как еще одна знакомая недавно позвонила, а я такая:
– Сразу говори – что надо?!
А ей ничего не надо. Она просто хотела узнать, как дела.
Через какое-то время она написала, что заказала за меня записки в Лавре. Наверное, решила, что у меня уже «фляга свистит». Что не так уж далеко от истины.
Стыдно. Часто за себя стыдно, и все равно не хочется ничего делать. Из зоны своего убогого комфорта не хочется выходить. Не хочется знать, что кому-то плохо. Все равно же переживаешь. Две строчки – просьба о молитве за тяжелобольного ребенка. Вроде написал и забыл. Но нет, не получается. Отпечатывается имя в сердце. И ходишь думаешь – как они там? А хочется не думать. Но хорошо, что есть память. И когда ничего не хочется и ничего ты никому не должен, всплывают картинки.
«Это всё, что у меня есть»
Мой самый первый сбор. Он свалился как снег на голову. Я тогда почти не писала никаких статей, меня мало кто знал, но наши прихожане попросили разместить в запрещенной уже соцсети пост. Нужны были деньги на лечение мальчика (крестника кого-то из них) за границей. Много денег. Миллионы. Мальчику этому не давали шансов еще до рождения. Врачи пугали мать, что это будет глубокий нежизнеспособный инвалид и вынуждали ее сделать аборт. Но она родила. У ребенка правда было огромное количество диагнозов. Родителям так и сказали: «Не жилец!» И в России ему помочь не могли. Но обещала попробовать одна заграничная клиника, только стоило это очень и очень дорого. И тогда наши прихожане и попросили меня помочь.
За очень короткое время мы собрали, если не ошибаюсь, больше двух миллионов. Это было каким-то чудом Божиим, в которое я не могла поверить. И люди, которые переводили деньги, были чудом. Неземным, немыслимым.
Никогда не забуду одного дедушку, который позвонил мне и попросил о встрече. Я стояла у нашего храма, ждала, а его все не было. Я раздражалась и собиралась уже уходить, но тут он появился – старенький, дряхленький, еле передвигающий ноги.
– Соседи рассказали мне о мальчике, – заговорил он. – Я болею и давно уже не выхожу из дома. Но мне очень хочется ему помочь. Возьмите. Это все, что у меня есть.
И он протянул мне три тысячи рублей. Три тысячи, которым не было цены.
Потом мальчика перехватил фонд. Они быстро добрали нужную сумму. Малышу сделали операцию и сейчас он живет обычной жизнью.
И вот когда мне не хочется ничего делать, из глубины памяти всплывает тот самый первый сбор. И удивительные люди. И дедушка, которого уже, наверное, нет на этой земле. Но живет мальчик. Они все ничего и никому не были должны. Но стали для той семьи настоящим Чудом. Руками Бога. И когда не хочется, обязательно нужно помнить, что у Него нет других рук, кроме наших.
«Не понимаю, где я – на Небе или на земле»
Еще картинка. Украина. Тогда еще – Украина. А там – старенькая бабушка. Тогда ей было лет восемьдесят, если не больше. Мы с девчонками провели там лето и должны были уезжать. Я металась по квартире, собирая вещи, дочки просились на улицу. И тут она зашла в гости к моей свекрови. Они были давними подругами и прихожанками одного храма. Но все это было очень некстати.
Я, как это часто бывает, раздражалась. Но неожиданно услышала, как эта бабушка плачет на кухне. Решила послушать, в чем дело, и так узнала, что у нее случилась беда. Пока она была дома у сына, который сильно пьет и не работает (откачивала его), у нее прорвало кран и затопило соседей снизу. Приходила комиссия, адвокат, и теперь бабушка была должна 40 тысяч гривен. На тот момент – около 100 тысяч рублей.
Для нее, украинский пенсионерки, получающей копейки, вдовы с неработающим сыном, эта сумма была неподъемной. Катастрофической просто. И что делать, было совершенно непонятно.
– Хоть ложись и помирай, – сказала она сквозь слезы.
Мне стало ее жаль, и мы решили рассказать эту историю в интернете и попробовать собрать деньги, хотя, честно, не хотелось и времени не было. Да и надежды – тоже, потому что оставался всего один день, а с переводами на украинские карты из России уже тогда были проблемы. Так что нужно было кидать на мою, а дальше – сложная схема, но уж какая была.
Была еще украинская карта свекрови, на нее я и делала основную ставку. Логично, что беда украинской бабушки должна тронуть сердца именно украинцев, которых у меня в друзьях было очень много.
Сразу скажу – на карту свекрови пришел всего один перевод. Пятьдесят гривен. Не сильно тронула история сердца бабушкиных земляков. «У нас так не принято», – попенял мне один местный знакомый. Помню, меня это очень удивило. Удивило и то, что отказал в помощи и один местный священник, к которому я сходила. Но потом, после начала СВО, жизнь все расставила по своим местам, и сейчас меня тот его отказ совершенно не удивляет.
Зато летели переводы со всей России. Вспоминаю это не без гордости. Мне писали люди из Хабаровска, Краснодара, Москвы, Новосибирска, Екатеринбурга, Казани. Откуда только не писали. За этот день мы собрали больше половины суммы. А старушка та только и могла, что плакать и повторять: «Что же это… Что же это... Вот это люди… Я не знала, что так бывает, даже не понимаю, где я – на Небе или на земле».
А, проплакавшись, рассказала мне, что всю ночь перед тем, как зайти к нам, молилась Николаю Угоднику, чтобы он как-то помог. Но как – непонятно. Ведь денег взять было негде. И, отчаявшись, пошла к моей свекрови – просто поделиться горем. А ведь Николай Чудотворец помог! Руками тех людей, которые не прошли мимо незнакомой украинской бабушки, которая, к счастью, еще жива, хотя очень-очень сдала. Но до сих пор вспоминает она эту историю и через свекровь передает благодарность.
Никто никому ничего не был должен. Но люди стали Чудом. И не знала уже бабушка – земля это или уже Небо. Чудом я вряд ли стану, но когда очень не хочется, вспоминаю вот это: «У нас так не принято», – и понимаю, что сама такая же.
«Как я потом в алтарь войду?»
Еще одну историю часто вспоминаю. В храм, где служил тогда один мой знакомый священник отец N, пришла молодая женщина. Она все время плакала и была в совершенно неадекватном состоянии.
Батюшка подошел, спросил, что случилось. Оказалось, что женщина беременна. Только вот виновник этого ее положения, за которым она не была замужем, узнав новость, просто исчез. И хочет она теперь сделать аборт, потому что ни денег у нее, ни работы, и с родителями проблемы.
– Я сначала удивился, – рассказывал батюшка. – От меня-то что требуется? Благословение на аборт что ли? Но подумал, что раз в храм пришла, видимо, все же сомневается в правильности такого шага. Потому я ей начал объяснять, что аборт – это убийство, смертный грех. «Поняла?» – спрашиваю. – «Поняла». И собрался в алтарь разоблачаться. Мне по делам хозяйственным надо было ехать. Но тут чувствую, что в алтарь меня как будто что-то не пускает. Что слова правильные словами, но человеку настоящая помощь нужна.
Постоял отец N, подумал, потом достал из кармана пачку денег и протянул ей:
– Вот, возьмите, это вам на ребенка.
Это и правда была пачка. Не огромная, но все же. В тот день батюшка насос должен был в свой сельский дом купить – это и были его хозяйственные дела. Долго откладывали они с матушкой из своих крох, копили, часть кто-то пожертвовал. И вот настал долгожданный день.
– Но мне как будто в сердце ударило – раз Господь эту женщину ко мне привел, нужно сделать все, что в моих силах, – рассказывал мне батюшка. – Как я потом, правда, в алтарь войду, если не помогу? Хотя жалко было, конечно. Мысли всякие лезли – правду ли говорит или врет… Не знал, как матушке сказать. Но помолился про себя и отдал. Да все бы так сделали.
Слишком хорошего мнения отец N о людях, конечно. Но когда не хочется ничего ни для кого делать, эти его слова вспоминаю.
А еще вспоминаю, как батюшка в машине в ту ночь спал. Матушка за насос некупленный обиделась. Но прошло время, и стала она крестной родившейся девочки. Да, женщина та не обманула, правда была беременна. Наладилось все как-то. Никто никому ничего не был должен. Но была спасена жизнь.
Самый слабый – самый сильный
На самом деле каждый день мелькают перед глазами такие картинки – большие, маленькие. Про бездомных наших храмовых не раз уже рассказывала. Как они деньги мне собрали, когда муж болел. И вручили – в грязном, мятом, прозрачном пакетике. Просто чтобы как-то меня поддержать. А могли же подумать: «Мы разве должны? У нее вон все есть, а у нас ничего. Ни дома, ни документов».
Про Катю часто думаю. Нашу прихожанку. Она этих бездомных опекает. И была там на паперти одна такая – Наталья. Пожилая, хромая, с полным ртом золотых зубов. Меня эти ее зубы прямо завораживали. Она приехала вроде бы откуда-то из Молдовы. А как оказалась в Москве на улице, я не знаю.
Наталья эта пару лет назад уже исчезала с нашей паперти. А пока сидела, мне рассказали, что зимой Катя брала ее к себе ночевать. Проводила тихонько, когда домочадцы спали. Должна? Сто процентов нет. Тогда зачем? Наверное, затем, чтобы хотя бы одному человеку стало теплее. Нельзя спасти всех. Но ведь можно спасти одного. Только вот таких, как Катя, единицы.
Или Вероника. У нее ДЦП, трое детей и внучка. И куча собак, о которых она заботится.
Недавно у нас умерла прихожанка и осталась ее дочка – тяжелый ментальный инвалид. Как вы думаете, кто вызвался с ней сидеть? Вероника. Единственная. Самый слабый оказался самым сильным. Слабый – в кавычках.
Должна? Нет! Многие люди с инвалидностью думают, что это им должны. Но не наша Вероника. Кстати, у одной из ее дочек тоже инвалидность. Вот так.
Когда у меня родилась Маша, Вероника тоже предлагала свою помощь. Но мне было стыдно ее принимать. Она не понимала почему. Сейчас и я не понимаю, почему я отказалась. Она же не самая слабая. Она – самая сильная.
Нас тогда по ощущениям поддерживал весь мир. Кто-то брал Машу и шел с ней гулять. Кто-то пек у меня дома какие-то блины. Кто-то присылал подарки и сертификаты на уборку. Кто-то предлагал что-то сделать. Я отказывалась, просто потому что уже не было нужды. Но предложение – это тоже помощь. Ты понимаешь, что людям не все равно.
Должны они были? Нет, конечно. Знаете, как другие говорят: «Никто вас не заставлял рожать инвалидов. Разбирайтесь теперь сами». И, наверное, они даже правы. Но мы столько любви тогда получили, что этот долг нам не отдать никогда.
Сколько раз я повторяла в своих статьях эту фразу: «Этот долг любви мне не отдать никогда». И когда я думаю, что устала, все достало, никому не должна, всех не спасти, хорошо бы почаще ее вспоминать, мою собственную фразу. Иначе она просто останется красивыми словами. Станет ложью. Нас же спасли – такие же простые люди.
«Воюют государства, а побеждают люди»
Кто-то обязательно решит, что это другое. Помогать в миру и помогать на войне – это разные вещи. У всех свои взгляды на события. Кто-то пацифист, а у кого-то родня на Украине. И вообще – для армии есть Минобороны.
– Они там на всем готовом, – сказал мне один мой знакомый. – А ты у бабушек деньги отнимаешь.
Может, он прав? У военных большие зарплаты, у старушек – копеечные пенсии.
Вспоминаю бабушку Раю из нашего храма. Каждый месяц она подходит ко мне, дает деньги и просит передать на радио «Вера».
– Я плохо вижу, читать Евангелие уже не могу. Но их вот слушаю. А они же говорят: «Мы работаем благодаря вам». Как же они без меня будут работать?
А однажды она подошла, извинилась и сказала, что денег в этом месяце нет.
– Увидела на службе солдатиков, решала им отдать. Они же такие там бедные.
Рассказывала, что они отказывались, но она все равно всучила:
– Там страшно, я же новости смотрю. Надо же их как-то пожалеть. Ради Христа.
Наверное, поэтому мы и помогаем им. Потому что «надо пожалеть ради Христа» тех, кому сейчас очень и очень тяжело. Более верного объяснения и не найти.
– Чтобы быть чадами Божиими. Не наемниками, а детьми, – говорил мне отец Евгений, знакомый батюшка с новых территорий.
Я ему задала этот самый вопрос: «А почему мы должны помогать военным?» Он там – рядом. Рвутся снаряды, гибнут люди. И народ не из новостей, а из жизни знает, что происходит.
– Ты понимаешь, воюют государства, а побеждают люди. Со своим моральным стержнем в этом государстве, – говорил мне батюшка. – Если есть этот стержень – человеколюбия, жертвенности, любви, – страна побеждает. Есть государства, которые заточены на войну. Они этим живут. Крошат, разделяют, рушат. А мы – другие, поэтому помогаем чем можем. А как не помочь? Там пацаны лежат – замерзают просто. Насмерть иногда. Нашу жизнь охраняют. А мы – такие рассуждения. Войны же не просто так происходят. Зачем-то нам всем это пропущено. Значит, и тянуть надо всем. Государство государством, а ты-то что делаешь? Грешить ты перестал? Ты в церковь каждый день ходишь? Пост на себя наложил? Ты нищим помог, нуждающимся? Вон нуждающиеся в окопах, ты им помог не умереть? То-то. Но это все сложно. Есть мирское рассуждение, а есть духовное. Почему Христос страдал на кресте, если Он не был должен? За Него легионы ангелов могли вступиться. Но Ему нужно было пройти этот страшный путь, чтобы спасти нас. По любви. И нам надо помогать по любви. Если ты против войны – умножь любовь в этом мире. Помоги тем, кому сейчас сложнее всех. И тогда война быстрее закончится.
«Он полз на костях»
А еще когда не хочется ничего делать, я открываю «записки из военного госпиталя», которые присылает мне моя знакомая. Она – волонтер.
«У воина N – протезы обеих ног. Он лежит, прикрыв глаза, весь в испарине.
– Ты весь горишь, у тебя температура?
– Температура.
– Простудился?
– Это не простуда, это осложнение. Три операции уже сделано, скорее всего, завтра будет четвертая.
Голова у него в бинтах. Я не знаю, что делать в таких случаях, кроме молитвы. От желания хоть капельку помочь, открываю первую кафизму Псалтири. И вдруг мне почему-то нестерпимо захотелось встать на колени возле его кровати. Мне становится неловко от своего желания.
– Надеюсь, я никого не смущу, если встану на колени?
– Думаю, что нет. Я же не смутил никого, когда на коленях добрался до своих. Удивились, да, но никто не смутился.
А дальше он заговорил:
– Я ведь верующим-то и не был. А в бою оказался – каждому камню молиться стал, чтобы выжить. Нужно было выполнить боевую задачу – взять опорник, потому что наша колонна не могла из-за него пройти. Первая группа была уничтожена мгновенно. Во второй группе вышел я. Я шел первый. Сзади ребята сразу погибли, я остался один. Взял опорник. Я держал его, пока не прошла колонна. А дальше на коленях трое суток я полз к своим. Перебитые ноги трещали на морозе. Руки я старался сохранить, на одной руке была каска, на другой – шапка. Чтобы совсем избавиться от треска в ногах, я положил их на лед и доморозил. Они перестали существовать. Когда я полз по асфальту, колени протер до черных дыр. Я сейчас вам покажу фотографии.
Родные! N просто полз на костях. Трое суток. С обмороженными и переломанными ниже коленей ногами. Я понимаю, почему мне нестерпимо захотелось возле его кровати молиться на коленях».
На этом та ее запись оканчивается. Наверное, моей знакомой надо было все это переварить. И мне тоже.
«Это моя первая икона»
Новые записи. О том, что она чувствует себя никчемной и бесполезной. Странно, конечно. Человек, который ухаживает в госпитале за тяжело ранеными чувствует себя бесполезным. А фоном у меня идет: «Почему мы должны?»
«Хочется привезти в госпиталь радость ребятам, а нам кажется, что мы все делаем неправильно и невпопад. Я пишу это, потому что часто слышу от братьев и сестер, что они испытывают подобное состояние. Нам еще нужно с умом потратить пожертвованные деньги на гостиницы. Купили яблоки и тортики. И с полным ощущением, что и деньги потратили бестолково, приехали в госпиталь. Разложили на подносы, обежали все палаты. Потихоньку наполнились радостью. N, который полз три дня на коленях, тогда лежал в пятой палате после менингита. Рядом с ним М., который потерял рассудок и которого первое время привязывали к кровати. Д. пошел за каталкой, чтобы отвезти его в душ, и пропал. Заговорила с N:
– Ты понимаешь, что без Господа ты бы не смог доползти? Это не в человеческих силах.
– Я полз три дня без еды и без воды. Но мне ни пить, ни есть не хотелось. А еще мне не было больно.
Я не буду писать все, о чем мы говорили. Главное, мне хотелось сказать ему, как близко в то время он был с Живым Господом. А ведь верующим N до войны не был. Вечером в этот же день я расскажу о нем своим сомолитвенникам. И одна из них подарит ему Библию. Я забегу к нему в следующий мой приход. А он уже будет в другой палате. И это тоже чудо Божие – так быстро восстановиться от менингита. N с благодарностью примет Библию и скажет, что прочтет ее от корки до корки. А потом меня остановит в воскресенье в церкви батюшка, отец А., у которого я исповедовалась, и спросит, поеду ли я в госпиталь. И попросит меня купить N что-то очень вкусное от него. А деньги он потом мне вернет. И теперь будет о нем молиться всю жизнь.
– Батюшка, – скажу я, – вкусное мы приносим. А можно от вас принести N икону?
– Хорошо, только и самых вкусных мандаринов тоже купите, пожалуйста.
Я побегу в свечную лавку – выбирать икону. Очень понравится складень из белого дерева с белой кожаной вставкой, с теснением храма и надписью: «Спаси и сохрани».
В складне – икона Спасителя и Матери Божией, украшенная камнями. Я привезу ее в больницу и передам N с благословением отца А. А он скажет:
–Это моя первая икона. Какая же она красивая!
А еще он напишет письмо девочке Софии, которая нарисовала ему рисунок. И это письмо я перешлю ее учителю, но все это будет позже. В том момент я этого еще ничего не знаю. Я пока стою возле кровати N и жду Д. с каталкой, чтобы отвезти в душ красивого воина М., который потерял на фронте рассудок».
«Почему мы должны им помогать?» Просто перечитайте эти записи еще раз.
Подать записку о здравии и об упокоении
ВКонтакте / YouTube / Телеграм / RuTube/ МАХ
