Андрей выехал из города ещё до рассвета. На трассе было почти пусто, только редкие фуры с включёнными габаритами медленно ползли в правом ряду, как усталые светляки. Он включил обогрев сиденья, поставил радио на волну, где играли старые советские песни, и старался не думать о том, зачем вообще едет. Санаторий находился в ста восьмидесяти километрах от областного центра. Дорога вилась между полями, потом ныряла в лес, потом снова выныривала к серым деревням с одинаковыми домами и покосившимися заборами. Андрей знал каждый поворот, каждую яму, каждый рекламный щит с облупившейся краской: «Шашлык 24 часа». Он ездил сюда уже третий год подряд навещал супругу. Жена, Лена, лежала в третьем корпусе, второй этаж, палата № 217. Диагноз звучал длинно и по-латыни, но все вокруг называли его просто «последняя стадия». Андрей каждый раз, когда произносил это вслух для себя, чувствовал, как внутри что-то обрывается, но уже не так сильно, как раньше. Привычка — страшная вещь. Он припарковался у старого фонтана, в котором уже лет десять не было воды, достал из багажника пакет с апельсинами, йогуртами, новой ночной сорочкой (Лена просила именно хлопковую, без кружева) и маленькую коробочку конфет «Птичье молоко» — она их почти не ела, но всё равно просила привозить. В холле пахло хлоркой и старым деревом. На вахте сидела тётя Валя, та самая, что работала здесь ещё при советской власти.— Андрей Сергеич, — она даже не посмотрела в журнал, — а Леночки-то сегодня нет. Он замер с пакетом в опущенной руке.— Как нет?— Её вчера вечером забрали. Скорая. В областную. Сказали — реанимация, потом посмотрим. Андрей почувствовал, как пол под ногами стал очень холодным и очень скользким.— А мне никто не позвонил. Тётя Валя отвела взгляд.— Они звонили но номер был в не зоны сети. Он стоял молча секунд десять, потом развернулся и пошёл к машине. Пакет с апельсинами бил его по бедру, как живое существо, которое хочет вырваться. Обратно он ехал медленно, почти как те фуры. В голове крутилось только одно: «Значит, всё. Значит, сегодня». И вторая мысль которую он тут же гнал: «А я ведь уже почти смирился». Когда он въехал в город, было уже около половины двенадцатого. Телефон молчал. Андрей припарковался у своего дома, но подниматься не стал. Вместо этого набрал другой номер — тот, который был записан просто как «Катя мобильный». Она ответила после третьего гудка.— Ты где? — голос сонный, чуть хрипловатый.— В машине. У подъезда. Пауза.— А Лена?— Её увезли ночью. В областную. Реанимация. Секунд пять тишины. Потом очень тихо:— Поднимайся. Он поднялся. Лифт, как всегда, вонял кошачьей мочой и сигаретами. На шестом этаже Катя уже стояла в дверях, в длинной футболке, босая. Волосы растрёпаны, глаза красные — то ли от недосыпа, то ли от слёз, которые она так и не проронила. Они не обнялись. Просто прошли в кухню. Катя поставила чайник, Андрей сел за стол и уставился в клеёнку с ромашками.— Я думала, ты сегодня до вечера там пробудешь, — сказала она, не оборачиваясь.— Я тоже думал.Чайник закипел. Она налила кипяток в две кружки, бросила по пакетику чая, поставила одну перед ним.— И что теперь? Андрей пожал плечами.— Ждать. Позвонят. Или не позвонят. Если не позвонят до вечера — значит…Он не договорил. Катя села напротив, обхватила кружку ладонями.— Ты поедешь туда?— Не знаю. Наверное.— А если поедешь… ты мне скажешь? Он посмотрел на неё долго, очень долго.— Катя. Я же не могу тебе каждый раз звонить и докладывать, жива она или нет. Она дёрнула уголком рта — не улыбка, а что-то болезненное.— А я и не прошу докладывать. Просто… если она умрёт, я хочу знать это не из твоего молчания через три дня. Андрей опустил голову. Так они и сидели минут двадцать — молча, глядя в остывающий чай. Потом Катя вдруг встала, подошла к окну, отодвинула занавеску.— Знаешь, я вчера ночью думала… если она сегодня умрёт, то я стану самой большой сволочью в твоей жизни. Официально.— Перестань.— Нет, правда. Все будут сочувствовать тебе. Мать, сестра, коллеги, соседи. «Бедный Андрей, как же так, такая молодая…» А я буду сидеть здесь и понимать, что часть меня радуется. Не потому что я её ненавидела. А потому что… потому что теперь можно будет не прятаться. Андрей встал, подошёл сзади, но обнимать не стал — просто встал рядом, плечом к плечу.— Ты не радуешься.— Ещё как радуюсь, — она повернулась к нему, глаза блестели. — И ненавижу себя за это. И тебя ненавижу. И её… нет, её не ненавижу. Её жалко. Он наконец обнял её. Она не отстранилась, но и не прижалась. Просто стояла, твёрдая, как деревянная статуя.— Я не знаю, как правильно, — сказал он тихо. — Я уже два года не знаю.— Никто не знает, — ответила она. — Просто одни делают вид, что знают, а другие — нет. Они вернулись за стол. Допили холодный чай. Потом Катя сказала:— Останься хотя бы до вечера. Если позвонят — поедешь. А если не позвонят… ну, тогда тоже поедешь. Но не сейчас. Андрей кивнул. Они перешли в комнату. Легли на диван поверх пледа, не раздеваясь. Катя положила голову ему на грудь, он обнял её за плечи. Так и лежали, слушая, как тикают настенные часы — старые, с кукушкой, которая давно сломалась. В три часа дня телефон всё-таки зазвонил. Андрей посмотрел на экран. Номер областной больницы. Он не ответил сразу. Секунд десять просто смотрел, как вибрирует аппарат на журнальном столике. Потом взял трубку.— Андрей Сергеевич? Это Наталья Викторовна, старшая сестра реанимации… Голос был спокойный, профессионально-сочувствующий. Он слушал. Слова падали медленно, как мокрый снег: «состояние крайне тяжёлое», «поддерживаем функции», «приезжайте», «лучше сейчас». Когда он положил трубку, Катя уже сидела, обхватив колени руками.— Еду, — сказал он. Он встал, начал искать ключи. Руки дрожали. Катя тоже поднялась. Подошла, взяла его лицо в ладони.— Слушай меня. Что бы там ни случилось — ты не виноват. Слышишь? Ни в том, что она заболела. Ни в том, что мы с тобой… Ни в том, что ты сейчас туда поедешь, а я останусь здесь. Никто из нас не выбирал эту судьбу. Она сама нас выбрала. Андрей кивнул, хотя не был уверен, что верит. Он поцеловал её в лоб — коротко, почти формально. Потом в губы — уже не формально. Она ответила так сильно, что у него перехватило дыхание.— Иди, — сказала она, отстраняясь. — И не звони мне, пока не разберёшься, что там. Просто… пришли одно слово. «Жива» или «нет». Больше ничего не надо. Он кивнул. Вышел. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. В машине он включил зажигание, но не поехал сразу. Посидел минуты три, глядя на мокрый асфальт и на отражение фонаря в луже. Потом достал телефон и написал Кате одно слово: «Прости» Ответ пришёл почти мгновенно: «Не за что тебя прощать. Езжай» Он положил телефон в подстаканник и тронулся. Дорога в областную больницу была знакомой до тошноты. Те же повороты, те же рекламные щиты. Андрей включил радио — там как раз пела Алла Пугачёва «Позови меня с собой». Он не стал переключать. Пусть поёт. Когда он подъехал к больнице, уже смеркалось. На проходной его ждала та самая Наталья Викторовна — невысокая женщина лет пятидесяти с усталыми глазами.— Пройдёмте, — сказала она. — Только недолго. И… приготовьтесь. Палата была маленькая, вся в аппаратах. Лена лежала на кровати, очень маленькая, почти детская. Трубки, провода, кислородная маска. Глаза закрыты. Андрей подошёл, взял её руку. Холодная. Но пальцы ещё были мягкими. Он простоял так минут десять. Потом тихо сказал:— Прости меня. Лена не ответила. Но ему показалось, что пальцы чуть дрогнули. Он вышел в коридор. Сел на пластмассовый стул. Сидел долго. Потом достал телефон и написал Кате: «Пока жива» Ответ пришёл через минуту: «Тогда сиди там. Будь рядом с ней» Андрей убрал телефон в карман и заплакал — впервые за два с половиной года. Не громко, без всхлипов. Просто текли слёзы, и он их не вытирал. А за окном шёл мокрый мартовский снег и падал на чёрный асфальт, как будто кто-то сверху очень старательно стирал всё, что было написано до этого дня.