Меня зовут Сергей. Мне почти сорок. Родился в восемьдесят седьмом, выходит, скоро стукнет. Это как рубеж, после которого уже не «молодой человек», а «мужик», от которого всё ещё чего-то ждут. Только я сам от себя уже ничего не жду. Раньше в молодости мечтал , старался, учился, бежал, но видно я неудачник, нет хватки, жилки,удачи, знакомств, мозгов...
Сижу на кухне. За окном — спальный район спасается от вечерних новостей. Окна закрыты, но вой сирен с экранов телевизоров всё равно просачивается. У меня телевизор сломался год назад, так и не починил. Лента в телефоне и так кричит: сводки, инфляция, перебои с лекарствами, очередные запреты. Я выключил уведомления. Толку чуть.
На столе — пачка «Winston» (подорожал в два раза, но курить не бросил), остывший чай и связка ключей. Ключи от квартиры, где стены помнят только мои шаги, и от машины.
Мать часто звонит. Раз в неделю, по выходным. У неё свой ритуал: сначала спросить, поел ли я, потом пожаловаться на давление, а под конец обязательно выдать: «Серёжа, ну нашёл бы ты работу нормальную. Чтоб и люди, и коллектив, и перспектива. А то ездишь туда-сюда, никакого толку». И замолкает, будто ждёт, что я сейчас обрадую: «Ой, мам, спасибо, как я сам не додумался!».
Я каждый раз хочу спросить: а что это такое — работа нормальная? Где она лежит, как выглядит? По телевизору их не показывают, в интернете вакансии — или курьеры, или грузчики, или «офисные менеджеры» с зарплатой, на которую можно только до метро доехать.
Я пробовал. Правда, пробовал. Объездил полстраны в поисках этой «нормальной».
Был в Норильске лет десять назад. Завод, цветная металлургия. Говорили: «Платят хорошо, Северный коэффициент, романтика».
Романтика — это минус сорок, полярная ночь и вахтовка, которая развозит по цехам. Дышал этой пылью, стоял у печи. Деньги и правда были неплохие, только тратить их было негде и некогда. Два года выдержал — начались проблемы с лёгкими. Врач сказал: «Парень, или уезжай, или потом не жалуйся». Уехал.
Потом Сургут. Трубопроводы, стройка. Говорили: «Нефтянка, кормит людей». Кормила — бутербродами с салом в бытовке. Работали вахтами по полгода, жили в балках. Там я научился засыпать под вой метели и просыпаться от холода, хотя печка жгла на всю катушку. Обманули с расчётом, когда объект сдали. Приехал прораб с Москвы, сказал: «Ребята, извините, заказчик денег не перевёл, ждите». Половина ждать осталась, я сел на поезд и уехал. Надоело ждать.
Пробовал на стройках в Москве. Метрострой, отделка, монолит. Жил в общагах, в Мытищах, в Люберцах, где комната на десять человек. Там была своя романтика: утром давка в электричке, вечером — тоже. Платили исправно, но жильё съедало треть, а Москва — это город, где ты всегда лишний. После смены сил нет даже пива выпить, падаешь на койку и слушаешь храп соседей. Два года так проходил, потом стройка встала, объект заморозили — и опять свободен.
Завод в Челябинске, тракторный. Там я продержался меньше года — сокращение. Трубный завод в Выксе — сезонка. Лесоповал под Архангельском — вахта, но контора лопнула посреди зимы, и мы три месяца не видели зарплаты, пока судились. А судиться с той конторой — себе дороже, они каждый раз перерегистрировались, и ищи ветра в поле.
И везде одно и то же: или график убитый, или платят копейки, или «оформление по договору», а договор тот — бумажка на ветер. Мать не понимает. Она думает, есть где-то такой отдел кадров, где сидят добрые тётки и раздают нормальные работы с белой зарплатой и тринадцатой. Нету, мам. Нету.
Сейчас таксую на своём старичке. Выезжаю в шесть утра, возвращаюсь к девяти вечера. Три тысячи в лучший день, минус бензин, минус комиссия — полторы. И никаких тебе коэффициентов, никаких вахтовых, никаких надежд.
Про машину. У меня — старушка, Ford Scorpio 1994 года. Левый руль, немец, когда-то был чуть ли не представительским классом. Сейчас — гнилые пороги, обшарпанный серый металлик, салон с трещинами на торпеде. Двигатель — двухлитровый, бензин, кушает как не в себя. Но надёжный, сволочь.
Когда завожу его утром, он рычит басом, будто говорит: «Не ссы, прорвёмся». Я его люблю. Хотя запчасти на него теперь — целая эпопея. Раньше в соседнем городе был развал, где за копейки можно было найти любую железяку. Сейчас тех, кто торговал «американцами» и «немцами» девяностых, почти не осталось. А если остались — цены ломят, будто я не за сайлентблоком пришёл, а за золотым слитком. Но он ездит.
Про личную жизнь. Было, конечно. Всё через одно место.
Помню, ещё в двухтысячном, когда мне было четырнадцать, была первая любовь — Ленка из параллельного класса. Вместе на дискотеку ходили, под одну кассету «Руки Вверх!» слушали. А потом я уехал с родителями в другой город, и всё рассосалось. Она потом замуж вышла, в «Одноклассниках» нашёл — живёт в Питере, двое детей. Ну и ладно.
Потом, уже в середине двухтысячных, когда я после училища мотался по стройкам, встретил Свету. Работала продавцом в ларьке, я тогда на вахтах пропадал то в Сургуте, то под Москвой. Вроде и любил, а вернулся как-то — она с вещами стоит. «Серёжа, — говорит, — я так больше не могу. Ты вечно в разъездах, денег кот наплакал, перспектив никаких. Подруга вон мужа нашла — квартиру снимают, каждое лето на море ездят. А я что?» Я не спорил. Правда ведь. Чего спорить?
Потом ещё была одна, Наташа, уже в десятых, году в 2013-м примерно. Познакомились в компании общих знакомых, вроде даже душа в душу. Но когда я после второй смены на стройке приползал и вырубался перед телевизором, ей это не нравилось. Хотела внимания, ресторанов, гулянок. А у меня сил не было даже разговаривать. Ну и разбежались.
С тех пор как-то и не складывается. Наверное, привык уже один. Да и кто сейчас польстится на мужика под сорок, у которого главное достояние — немецкий пенсионер с пробегом под триста тысяч, ипотека до седины и за спиной десяток городов, где он просто отработал и уехал? На сайтах знакомств сидеть пробовал — там все хотят «уверенных в себе», «со стабильным доходом» и «готовых к путешествиям». А у меня уверенность только в том, что завтра опять вставать в шесть.
И вот этот момент отчаяния — он не в том, что я беден. А в том, что выхода нет. Раньше думал: «Вот закрою ипотеку, вздохну свободно». Но какой там вздох, когда вокруг такая нестабильность? Курс скачет, запчасти дорожают, налог на старое авто вырос, а в новостях говорят о новой волне. Я не военнообязанный по здоровью, но это чувство, что тебя могут шугануть в любую минуту, висит в воздухе.
Сегодня суббота. Выехал на линию в шесть утра, вернулся в девять вечера. Заработал три тысячи. Минус бензин (мой «Скорпион» жрёт как дракон), минус амортизация, минус комиссия — осталось полторы. И так каждый день. А завтра снова в шесть.
Сейчас сижу на кухне. Соседи за стеной, кажется, снова ссорятся — голоса громкие, но слов не разобрать. Где-то во дворе лает собака. Я курю в форточку, смотрю на серые девятиэтажки. Окна светятся в некоторых квартирах — там люди, семьи, дети. А у меня тишина. И старый «Скорпион» под окном. Ему тридцать два года, и он, как и я, продолжает ездить, потому что надо.
Не знаю, зачем написал это. Наверное, чтобы кто-то знал: есть такой Сережа, простой работяга. Который пашет как проклятый, вкалывал на заводах от Норильска до Челябинска, на стройках от Сургута до Москвы, но так и не может вырваться из этой бесконечной череды смен, платежей, поломок и тревожных сводок. Который очень устал. И который завтра снова сядет за руль своей старой развалюхи и поедет в никуда, потому что надо.
А мать опять позвонит в воскресенье и спросит, нашёл ли я нормальную работу. И я опять скажу: «Ищу, мам». И положу трубку.
Спасибо, что прочитала...