Сидим с Таисией ужинаем. Картошка с тушенкой, хлеб, огурцы свои, с грядки. Нормальный такой летний вечер, тихий. Я уже было потянулся за второй порцией, как вдруг слышу — скрип. Смотрю на порог, а там сидит кто-то. Тощий, серо-рыжий, с ухом, которое явно побывало в серьезных передрягах — половина уха просто отсутствует, как будто кто-то откусил. Шерсть клочьями, бок ободранный, под глазом какая-то болячка подсохшая. В общем, вид — как у мужика после трехдневного запоя и драки с соседом.
И смотрит. Прямо на меня. Не мигает. Нагло так, без всякого смущения. Потом открывает рот и выдает такое хриплое, прокуренное «мяу», что я аж вздрогнул.
— Нам только живности не хватало, — говорю. — Брысь отсюда. Иди, откуда пришел.
Кот не двигается. Садится поудобнее прямо на ступеньку и ждет. Смотрит с таким видом, будто это он нас терпит, а не мы его.
Таисия, я вижу, уже потянулась за хлебом.
— Не вздумай, — говорю.
Она руку убрала. Но глаза у нее сделались такие... знаете, когда женщина молчит, но уже все решила — вот именно такие.
Утром кот был на том же месте. Я вышел за инструментами — он сидит. Я прошел мимо с лопатой — он проводил взглядом. Пошел к колодцу — он за мной. Не навязчиво, на расстоянии держится, но идет. Как будто проверяет, что за хозяйство тут такое и стоит ли вообще задерживаться.
Дня через два замечаю: докторская колбаса в холодильнике заканчивается как-то подозрительно быстро. Мы ее особо и не едим, Таисия на диете, я больше сало уважаю. А колбаса — тает.
— Тась, — говорю вечером, — ты колбасу куда деваешь?
Она так спокойно:
— Ем.
— Полпалки за два дня?
— Проголодалась.
Ага. Проголодалась. Я в окно смотрю, а там наш «гость» сидит у крыльца и умывается. Сытый, судя по всему.
Ругаться я не стал. Ну что тут поругаешься? Женское сердце — оно такое. Таисия у меня вообще человек мягкий, она и бездомных собак подкармливает, и птиц зимой, и соседскую Верку, у которой мужик пьет, то картошкой выручит, то еще чем. Это в ней не вытравить, да и незачем.
Но в дом я кота не пустил. Это было мое условие, которое я держал твердо. Мало ли что — блохи, болячки, когти по мебели. У нас в доме порядок, и разводить зоопарк я не собирался.
Кот, надо сказать, в дом и не рвался. Он вообще оказался существом самостоятельным. Таисия ему миску поставила у крыльца — он ел, но без подхалимства. Не мурлыкал, не терся об ноги, не заглядывал в глаза. Поел — ушел по своим делам. Куда — непонятно. Может, по деревне ходил, может, в лесополосе что-то промышлял. Возвращался к вечеру, иногда с видом, который можно было описать одним словом: «работал».
Я за ним понаблюдал пару дней и понял: он патрулирует участок. Методично, по периметру. Утром обходит огород, заглядывает под доски у забора, проверяет компостную яму. Потом идет к сараю, сидит там какое-то время. Потом — к поленнице.
Серьезный мужик, в общем.
А у нас в сарае была проблема. Давняя и противная. Крысы.
Не то чтобы их было видимо-невидимо, но следы были. Прогрызенный угол в мешке с комбикормом для кур. Обгрызенная изоляция на старом удлинителе — я его выбросил от греха подальше, когда нашел. Помет в углах. Ловушки я ставил — одну поймал, потом они обходить начали. Отраву сыпал — не берут, умные твари. Сосед Михалыч говорил, замочи тряпку в нашатыре и разложи — они уйдут. Я разложил. Три дня провонял сарай так, что самому заходить было неприятно. Крысы не ушли.
И вот где-то на пятый день, как у нас появился этот рыжий авантюрист, иду я в сарай за рубанком. Открываю дверь, делаю шаг — и останавливаюсь.
Посреди сарая, на мешке с комбикормом, сидит наш кот. Спокойно так, по-хозяйски. А в зубах держит крысу. Здоровую, жирную — таких в городе не видел, деревенские крысы совсем другого калибра.
Я стою в дверях. Кот смотрит на меня. Потом аккуратно кладет крысу прямо передо мной — на доски пола — и отходит на шаг. И смотрит. Без всякого «похвали меня», без игривости. Просто смотрит. Спокойно и прямо.
Я потом долго думал, как описать этот взгляд. Лучшее, что придумал: так смотрит работяга, который сделал свое дело и теперь ждет, пока до начальника дойдет, что он был нужен.
Я постоял, посмотрел на крысу, посмотрел на кота. Кот не отвел глаза.
— Ладно, — говорю. — Уважаю.
Развернулся и пошел в дом.
Вечером того же дня я полез в сарай за обрезками вагонки. У меня там целая стопка была — осталась после того, как веранду обшивал. Таисия зашла следом, смотрит.
— Ты чего задумал?
— Будку делать.
— Кому?
Я промолчал. Она и так поняла. Улыбнулась и пошла на кухню.
Провозился я часа полтора. Будка получилась небольшая, но крепкая. Стенки — в два слоя вагонки, между ними — пенопласт, который у меня от упаковки холодильника лежал. Крышу сделал двускатную, чтоб снег не копился. Пол приподнял на небольших брусочках — чтоб не тянуло снизу. Вход прикрыл полосой старого брезента — от сквозняка.
Не домик для выставки, конечно. Но добротно. На совесть.
Поставил на террасе, у стенки, там теплее и от ветра прикрыто. Таисия принесла старый шерстяной свитер — свой, между прочим, не мой — и постелила внутрь.
Кот наблюдал за всем этим с перил террасы. Когда я отошел, он спустился, подошел к будке, сунул голову внутрь. Понюхал. Вышел. Снова зашел. Лег.
Все. Вопрос был закрыт.
Назвали его Барсик — Таисия настояла. Я бы назвал Рэмбо или хотя бы Бандит, но женщина в доме одна, поэтому Барсик.
Прошло уже несколько месяцев с того вечера. Барсик живет на террасе, ест из своей миски, ходит куда хочет и возвращается когда хочет. В дом я его так и не пускаю — он, честно говоря, и не просится. Ему и так нормально.
Крыс в сарае нет. Вообще. Даже следов нет. Михалыч как-то зашел, спрашивает: ты что сделал, как избавился? Я говорю: кота завел. Он смеялся. Потом перестал смеяться, когда я ему показал.
Мыши, которые каждую осень лезли в подпол — тоже куда-то подевались. Барсик ходит вдоль фундамента, проверяет щели. Работает, короче.
С Таисией у них свой разговор. Она ему что-то говорит, когда думает, что я не слышу. Он слушает. Иногда, редко, трется об ее ногу — мельком, как будто нечаянно. Она делает вид, что не заметила. Он делает вид, что вообще шел мимо.
Такие у них отношения.
Меня он уважает. Не любит — именно уважает. Когда я выхожу на участок, идет рядом, держит дистанцию. Если я останавливаюсь — садится чуть сзади и ждет. Когда я работаю во дворе, он где-нибудь рядом лежит, поглядывает. Не мешает, не путается под ногами. Просто присутствует.
Однажды я вслух сказал: «Ну и характер у тебя, Барсик».
Он посмотрел на меня и зевнул.
Вот я и думаю теперь: хорошо, что я тогда не прогнал его по-настоящему. Ну, ушел бы — и что? Таскался бы по деревне, зимой бы голодал, может, и не пережил бы ее. А так — есть крыша, есть еда, есть дело, которым он занимается и которое у него хорошо получается.
Нам с Таисией — польза и какое-то живое присутствие во дворе. Ему — нормальная жизнь.
Все при деле. Всем хорошо.
Я вообще заметил: бездомные животные, которые сами выбирают хозяев, — они другие. Не то что купленные породистые, которых принесли домой котенком и которые ничего, кроме дивана, не видели. Эти — тертые. Они знают, что такое холод, знают, что такое голод, знают, что никто ничего не должен. И если уж остаются — значит, решили. Значит, разглядели что-то.
Барсик нас разглядел. И я рад, что мы тоже в итоге его разглядели.
Ну а вы как — прибивались к вам бездомные на даче или во дворе? Кот, собака, может, кто еще? Оставили или прогнали? И если оставили — как оно вышло, не пожалели? Пишите в комментариях, интересно узнать.