Глава 1. Роман в хайпе и пустота.
Поздний октябрь. Парк уже почти голый, только кое-где на ветках трепыхаются последние жёлтые листья. Сыро, пахнет прелой листвой и холодом. Лавка у пруда мокрая после утреннего дождя, но Роману плевать — он сидит прямо на мокром дереве, поджав ноги, и смотрит в одну точку.
Телефон разрядился в ноль ещё час назад. Роман даже не заметил. В наушниках тишина. Внутри — та же тишина, только тяжёлая, как бетонная плита.
Двадцать четыре года. Фронтенд. Деньги есть. Девушка была. Квартира в ипотеку. Вроде всё пучком, а нахрена — непонятно.
Он вышел в парк, просто чтобы не сидеть в душной однушке. Прошёл мимо ларька, купил колу, плюхнулся на лавку. В голове само собой поехало:
— Люди рождаются, чтобы умереть. А умирают, чтобы родиться снова. Как в этой грёбаной игре: прошёл уровень — начался новый. И так по кругу. Вся эта движуха — тачки, квартиры, отношения, успех — всё временное. Всё, блин, непостоянное. Зачем мне царство, если завтра война? Зачем мне слава, если послезавтра меня забудут? Кто я вообще такой? И что это за мир, в котором я проснулся?
Рядом кто-то сел. Роман скосил глаза: мужик лет шестидесяти — шестидесяти пяти. Старые, но дорогие кроссовки, потёртая куртка, в руках шопер с книгами. Обычный такой чувак, но взгляд спокойный, не в телефоне.
Мужик посидел, посмотрел на пруд, потом перевёл взгляд на Романа.
— Тяжело? — спросил он без предисловий.
Роман хмыкнул.
— Норм.
— Не, — мужик покачал головой. — Не норм. У тебя взгляд как у телефона, у которого 2% заряда осталось, а пауэрбанка нет.
Роман хотел послать, но почему-то замялся. Потому что угадал.
— Допустим. И чё?
— А то, что ты не там ищешь. Но давай сначала ты. Рассказывай, что в голове.
Роман посмотрел на него. Странное дело — захотелось выговориться.
— Да я сам не знаю... Всю жизнь как белка в колесе. Учился, чтобы работать. Работаю, чтобы покупать. Покупаю, чтобы радоваться. А радости нет. Или есть, но на пять минут. И снова беги.
— А если глубже?
— Глубже? — Роман усмехнулся. — Ладно, слушайте. Я тут сидел и думал: вот это тело. Оно вроде моё. А вроде и не моё. Оно стареет, болеет, засыпает, просыпается. Я его мою, кормлю, лечу. А оно возьмёт и сдохнет в любой момент. Как дерево, которое точат термиты. Снаружи вроде стоит, а внутри труха.
В этот момент с большого тополя рядом с лавкой с шумом упала сухая ветка. Прямо перед ними, в траву. Роман вздрогнул.
— Видишь? — кивнул Василий Петрович. — Дерево само тебе ответило. Ветка отсохла и упала. Никто не знает, когда упадёт следующая.
Роман посмотрел на ветку, потом на свои руки.
— И я не знаю, сколько мне осталось. Может, год. Может, день.
— Дальше, — сказал старик.
— Дальше. Богатство. Ну есть у меня деньги. И что? Сегодня есть, завтра нет. Инфляция, кризис, банк лопнул, или я сам лопнул. Всё, что копил — прахом. Золото? Да оно вообще ничего не значит. Просто жёлтый металл. Люди за него убивают, а на необитаемом острове оно — просто камешки.
Со стороны главной аллеи послышался тяжёлый рокот. Чёрный Гелендваген, сверкая полировкой, медленно пробирался по пешеходной дорожке — видимо, водитель искал место, где припарковаться внаглую прямо у воды.
Машина остановилась метрах в двадцати. Из неё вышел мужик в дорогом пуховике, с сигарой, с золотыми часами, которые блестели даже в сумерках. Он отошёл на три шага, чтобы сделать селфи на фоне пруда, и вдруг его нога соскользнула. Он поехал, взмахнул руками, попытался удержаться, но — плюх! — приземлился прямо задницей в жидкую грязь у самой воды. Сигара улетела в камыши. Часы в грязи.
Он вскочил, заорал матом, отряхивая дорогущие штаны, и заметался, не зная, куда деться. Через минуту он уже сидел обратно в машине, вытирал лицо влажными салфетками, а Гелендваген сдавал назад, чтобы убраться отсюда.
Василий Петрович кивнул в ту сторону:
— Видал? Только что этот человек был королём жизни. А сейчас он мокрый, злой, и у него штаны в дерьме. Золотые часы не спасли. И ни один банк в мире не даст ему взаймы достоинства.
Роман усмехнулся:
— Ну, хоть машина чистая.
— Машина чистая, а внутри тот же человек, что и все. С такими же нервами, с таким же страхом опозориться, с той же смертью в перспективе. Деньги — это просто цифры на счету. Они не меняют того, кто ты есть. Только маску делают подороже.
Роман помолчал, переваривая.
— А слава? — продолжил он. — Вот я выложу пост, соберу лайки. И что? Через час новые посты, новые лайки, а мой уже в архиве. Все эти ваши достижения, регалии, статусы — это как мыльные пузыри. Лопнули — и нету.
Как по заказу, по аллее прошёл парень с моноподом, громко вещая в телефон: «Всем привет! Мы в парке, погода огонь, ставь лайк!». Он прошёл мимо, даже не взглянув на них, уткнувшись в экран. Через десять шагов он споткнулся о корягу, выругался и пошёл дальше, не прекращая эфира.
— Идеальный пример, — кивнул Василий Петрович. — Он сейчас живёт в мире, где его слава — это сто зрителей. Для него это всё. А для нас он — просто чувак, который чуть не навернулся. И через час его стрим никто не вспомнит. А через год — и его самого никто не вспомнит, если он ничего не поймёт.
Роман улыбнулся.
— Дальше. Время... Что такое время? Все говорят: время — деньги, время летит, убить время. А я смотрю на это и не понимаю. Мы всё время куда-то бежим, что-то делаем, листаем, спешим. А время просто идёт. Ему плевать на наши спринты и дедлайны.
Василий Петрович кивнул в сторону выхода из парка, туда, где за оградой шумел проспект.
— Смотри туда.
Роман посмотрел. На светофоре стояла толпа. Молодые парни в курьерских формах, девушка с телефоном, мужик с портфелем. Все смотрели в экраны. Все ждали зелёный. А чуть поодаль, на той же остановке, сидел на скамейке старик. Он не смотрел в телефон. Он просто смотрел на людей.
Загорелся зелёный. Толпа хлынула через дорогу, каждый в своём темпе, каждый в своём мире. Старик остался сидеть.
— Видишь? — сказал Василий Петрович. — Они сейчас бегут. По делам, по задачам, по жизни. Им кажется, что они управляют временем. А на самом деле время управляет ими. Оно тикает, и они бегут, чтобы не отстать. А старик уже никуда не бежит. Потому что понял: время не догонишь.
— И что, лучше сидеть и ничего не делать?
— Нет. Лучше не делать вид, что у тебя его много. Все эти люди убивают время. В телефонах, в очередях, в пустых разговорах. А потом, лет через сорок, оглянутся и поймут, что убили не время — себя. Потому что время — это и есть ты. Каждая секунда — это кусок твоей жизни. А они его просто сливают, как дешёвый трафик.
Роман посмотрел на свой мёртвый телефон. Провёл пальцем по тёмному экрану.
— И знаете, что самое страшное? Я смотрю на всё это и не вижу смысла. Ни в чём. Ни в отношениях — потому что люди уходят или умирают. Ни в работе — потому что её место займёт кто-то другой. Ни в деньгах — потому что их нельзя забрать с собой. Я как будто дошёл до стены. Или вышел из Matrix, а там пустота.
Он повернулся к мужику.
— Вот скажите: есть в этом всём хоть что-то реальное? Или мы все просто бегаем по кругу, как хомяки, пока колёсико не сломается?
Василий Петрович спокойно смотрел на него. В глазах — ни жалости, ни насмешки. Просто спокойствие.
— Слушай, парень. То, что ты сейчас описал, называется не "крыша поехала". Это называется — у тебя открылись глаза на то, что всё временно. Большинство людей всю жизнь бегают и не останавливаются, потому что боятся увидеть то, что увидел ты. А ты остановился. И теперь тебе страшно.
— И что делать? — спросил Роман. — Закрыть глаза и дальше бежать?
— Нет. Теперь надо смотреть дальше. Ты увидел, что всё, что ты считал собой — тело, деньги, статус, мысли — всё это ненадёжно. Значит, ты не это. Ты — тот, кто всё это наблюдает. Как человек в кинотеатре смотрит фильм. Фильм может быть страшным или смешным, но человек остаётся в кресле.
— А если фильм бесконечный и надоел?
— Тогда надо узнать, кто смотрит. Не что смотрят, а кто.
Роман хотел ответить, но тут со стороны аллеи донёсся визг тормозов и глухой удар. Они обернулись: метрах в пятидесяти седан влетел в столб. Из машины выскочил парень, побежал к капоту.
Роман вскочил. Василий Петрович остался сидеть.
— Сядь. С ним всё в порядке, подушка сработала. Смотри лучше на людей.
Роман посмотрел: кто-то бежал помогать, кто-то звонил, кто-то снимал на телефон.
— Видишь? — сказал старик. — Одна авария, а миров — много. Каждый реагирует из своей программы. Тот парень снимает — для него это контент. Та женщина плачет — у неё своя боль включилась. А ты вскочил, потому что хочешь помочь. Всё это — проекции ума. Реальность одна, а фильмов — миллион.
Роман сел обратно.
— А вы кто вообще?
— Василий Петрович. На пенсии. Раньше в НИИ работал, системы автоматизации проектировал. А потом понял, что главная система — у человека в голове. Теперь вот сижу, с такими, как ты, разговариваю.
— И часто такие приходят?
— Хватает. Ты не первый, кто доходит до такой точки. Был один парень, всё у него было, а смысла не видел. И он точно так же рассуждал: про тело, про богатство, про смерть. Прямо как ты сейчас. И всё, что с нами происходит — ветка упала, мужик в грязи, блогер споткнулся, машина разбилась — всё это могло бы быть иллюстрациями к его словам.
— И что с ним стало?
— К нему пришёл мудрец и объяснил. Не за один день, конечно. Они много беседовали. Хочешь, приходи завтра в это же время, я тебе расскажу, что тот мудрец говорил. Только не перескажу, а прямо здесь, на месте, будем разбираться.
Роман хотел ответить, но тут он вспомнил, что телефон мёртвый — значит, начальник не дозвонится. И это было приятно. Он поднял глаза, чтобы сказать «приду», но лавка рядом была пуста.
Только шопер с книгами остался стоять, прислонённый к ножке лавки. Роман оглянулся — вдали, у выхода из парка, мелькнула знакомая фигура. Василий Петрович уходил, не оборачиваясь.
Роман взял шопер, заглянул внутрь. Книги — какие-то старые, потрёпанные, с закладками. Сверху лежала записка, вырванная из блокнота: «Завтра в это же время. Прочитай пока вот это». И название книги, которого Роман никогда не слышал.
Он усмехнулся, сунул шопер под куртку и пошёл к выходу. Дождь начинал накрапывать снова, но ему почему-то было всё равно.
Завтра. Он придёт завтра.