Здорово, мужики! И прекрасной половине нашего дачно-деревенского сообщества тоже огромный привет! С вами снова Артем Кириллов на канале «Дачный переполох». Сегодня мы отложим в сторону молотки, рубанки и лопаты. Поговорим о вещах не менее важных, чем крепкий фундамент или непротекающая крыша. Поговорим о людях. О соседях. И о том, как городские привычки могут сыграть с вами очень злую шутку, когда вы перебираетесь жить на землю.
Знаете, что делает типичный городской житель, когда покупает участок в деревне или дачном поселке? Я вам скажу, потому что сам был точно таким же оленем. Первым делом он маниакально начинает возводить вокруг своих соток глухую стену. Трехметровый забор из профлиста. Желательно цвета «гнилая вишня» или темно-зеленый. Чтобы ни одна мышь не проскочила, чтобы ни один соседский глаз не увидел, как ты там в трусах по участку ходишь или шашлык жаришь. Мы в городе привыкли жить в бетонных коробках, не зная, как зовут соседа по лестничной клетке. И эту же психологию «моя хата с краю, за забором никого не знаю» мы тащим с собой на природу.
Когда мы с моей женой Таисией купили тот самый заброшенный дом в деревне, о котором я уже столько рассказывал, мои мысли работали ровно в этом же направлении. Участок нам достался большой, заросший бурьяном в человеческий рост, а по периметру торчали гнилые колья от старого штакетника, сквозь который соседские куры ходили к нам как к себе домой.
Я тогда встал посреди этого великолепия, окинул взглядом покосившиеся соседские домики и твердо решил: всё, буду отгораживаться. Вот прям глушняком. Накоплю денег, закажу толстый профлист, вкопаю столбы на два метра, залью бетоном на совесть, чтобы как в крепости жить.
Тая моя тогда еще спросила: «Тём, а зачем такой высокий? Света же не будет на грядках, да и выглядит как промзона. Давай хоть рабицу между соседями натянем, или штакетник аккуратный сделаем?». Но где там! Я же упертый. «Тая, — говорю, — ты ничего не понимаешь. Деревня — дело темное. Тут чужие не любят. Начнут завидовать, коситься, сглазят еще твою рассаду. Или, не дай бог, инструмент потащат, если на виду лежать будет. Нет уж, моя территория — мои правила. Будем строиться за закрытыми дверями».
И мы начали вкалывать. Разгребали завалы, выносили гнилушки, жгли мусор. Работали рук не покладая, от рассвета до заката. Я крышу перекрывал, полы менял, Таисия с землей воевала, пытаясь из этой целины хоть какое-то подобие огорода сделать.
Местные мимо ходят по улице — смотрят. Деревня у нас небольшая, жилая, в основном мужики да бабки, кто всю жизнь тут на земле горбатился. Идут, остановятся, посмотрят молча. Кто-то поздоровается, кто-то головой покачает. Я на их взгляды отвечал хмуро. Кивну в ответ и дальше с топором вожусь. Некогда мне с вами лясы точить, я тут, понимаешь, поместье строю.
И был у нас через дорогу сосед. Михалыч. Мужик лет шестидесяти, жилистый такой, руки как наждачка, лицо ветрами продубленное. Ездил он на стареньком синем тракторе МТЗ-80, который тарахтел на всю округу так, что мертвого поднимет. То сено везет, то навоз кому-то, то дрова. Нормальный мужик, работящий. Но я с ним держал дистанцию. Здравствуйте — до свидания. Всё.
Первый звоночек нашей «дипломатии» прозвенел в конце мая. У Таисии беда случилась — заморозок ночной ударил, и вся ее рассада помидоров, которую она на подоконнике в городе холила и лелеяла, в неотапливаемой теплице померзла. Жена в слезы. Столько трудов насмарку.
Я стою, репу чешу, думаю, надо ехать на строительный рынок, там бабки рассаду продают, покупать заново. И тут калитка наша скрипит, заходит баба Нюра, соседка справа. Маленькая такая, сухонькая, в платочке. И тащит в руках огромный деревянный ящик, полный крепкой, зеленой рассады.
— Чего ревешь, девка? — говорит она Тае. — Видела я, как ты с укрывным материалом вчера бегала. Померзло, поди? На вот, держи. У меня «Бычьего сердца» да «Де-Барао» взошло видимо-невидимо, девать некуда. Курам что ли скармливать? Сажай, укоренится, еще урожай соберешь — не унесешь.
Таисия обрадовалась, щебечет, спасибо говорит. А во мне городской сноб проснулся. Как это так — бесплатно? Я же не попрошайка какой. Достаю бумажник, вынимаю пятисотку.
— Спасибо, Марь Нюровна. Вот, возьмите за труды, — и протягиваю деньги.
Вы бы видели, как она на меня посмотрела. Как будто я ей дохлую крысу сунул. Прям в лице переменилась, губы поджала.
— Ты, сынок, деньги свои спрячь, — сухо так отрезала она. — Я к вам по-соседски пришла, от души. А ты из меня торгашку рыночную делаешь. В деревне сегодня я тебе рассады дала, завтра ты мне крышу подлатать поможешь, если штормом шиферину оторвет. Мы тут так живем. А за деньги — это вам в город, в супермаркет.
Повернулась и ушла. И калиткой хлопнула.
Я стою, как дурак с этой бумажкой. Тая на меня шипит: «Идиот ты, Артем. Обидел человека ни за что. Кто ж в деревне за соседскую помощь деньги сует? Тут угостить надо было, чаем напоить, а ты со своими купюрами!».
Я тогда еще подумал — вот странные люди. Никаких товарно-денежных отношений не понимают. Ну ладно, думаю, их дело.
Потом был случай с дорогой. Лето выдалось дождливое, и нашу грунтовку, которая вела от асфальта к нашим домам (метров триста), развезло в кашу. Ездить стало невозможно. Местные мужики, включая того самого Михалыча, собрались у магазина на сход. Решили: скидываемся кто сколько может, заказываем два тонара щебня, и в субботу выходим всем миром, раскидываем, грейдеруем.
Подошли и ко мне. А я тогда как раз смету на свой профлистовый забор считал, каждая копейка на счету.
— Слышь, сосед, — говорит Михалыч, покуривая «Приму». — Мы тут дорогу делать собрались. По пятерке с двора скидываемся. Участвуешь?
А во мне опять этот городской юрист проснулся.
— Мужики, — говорю, — а с какой радости мы должны свои деньги на муниципальную дорогу тратить? Это дело администрации! Я им налоги плачу. Надо писать жалобу в прокуратуру, в Добродел, пускай приезжают и делают. А самому горбатиться — это потакать их безделью. Я пас.
Мужики переглянулись, хмыкнули.
— Ну, пиши-пиши свои бумажки, писарь, — сказал Михалыч, сплюнул и пошел.
Они скинулись сами. Привезли щебень. Вышли в выходной — кто с тачкой, кто с лопатой. Михалыч на своем тракторе ковшом разравнивал. За день сделали так, что дорога стала как взлетная полоса. И ровно от асфальта до дома Михалыча. А дальше, те пятьдесят метров, что шли до моего участка — оставили как было, с колеями по колено.
Я тогда знатно разозлился. Вот же, думаю, деревенские кулаки! Назло мне сделали! И укрепился в мысли: забор! Только глухой, трехметровый забор спасет меня от этого колхоза. И начал уже столбы профильные закупать.
И вот наступила осень. Октябрь. Пора самой гнусной, вязкой, беспросветной распутицы. Дожди лили неделю не переставая.
Мне нужно было срочно привезти из города утеплитель для чердака и кое-какие стройматериалы, пока совсем холода не ударили. Я загрузил свой кроссовер под самую крышу. Машина тяжелая, просела.
Еду я вечером, уже темнеет. Сворачиваю с асфальта на нашу деревню. Еду по той самой дороге, которую мужики отсыпали — красота! Камушки шуршат, ни ямки. Доезжаю до границы, где щебень заканчивается и начинается «моя» часть дороги, которую я предлагал через прокуратуру чинить.
А там — ад. Месиво из мокрой глины и чернозема. Глубокие колеи, залитые водой.
Я, конечно, понадеялся на свой полный привод. Газку поддал, рулем крутанул... и сел. Плотно, конкретно, на самое пузо. Машина зарылась всеми четырьмя колесами в эту жижу, вывесила рычаги и беспомощно крутила резиной, разбрасывая фонтаны грязи.
Я вылез в сапогах. Грязи — чуть ниже колена. Темно, холодно, дождь со снегом срывается. Таисия в машине сидит, напуганная.
Что делать? Достал лопату из багажника, начал копать. Копаю глину — она тут же обратно заплывает. Пытался домкрат подсунуть — он в землю уходит, как нож в масло, даже доски не помогают. Провозился час. Вымок до нитки, измазался так, что родная мать не узнала бы, спину сорвал. Машина ни на сантиметр не сдвинулась.
И вот тут накатило отчаяние. Ночь на дворе. В машине холодно. Жена мерзнет.
Я посмотрел на соседний участок. Там, в начале нашей улицы, один «городской» бизнесмен построился. У него как раз всё по фен-шую: забор из кирпича и профлиста в три метра, камеры висят, собаки злые лают. А во дворе стоит огромный, лифтованный, подготовленный джип-внедорожник с лебедкой.
Я побрел к нему. Стучу в железные ворота. Долго стучу. Наконец открывается калитка, стоит этот хозяин жизни. В теплом халате, с сигарой.
— Чего надо? — спрашивает недовольно.
— Выручай, сосед. Засел я намертво перед своим домом. У тебя же джип подготовленный, дерни меня лебедкой, там делов на пять минут. Я заплачу, сколько скажешь!
Он посмотрел на меня, на мои грязные сапоги, потом на дорогу.
— Слушай, парень. Я джип только с мойки пригнал. И резину грязевую уже на зиму снял. Я сейчас туда полезу — сам сяду, еще бампер себе оторву об твою пузотерку. И лужайку перед воротами мне размесишь тросами своими. Вызывай эвакуатор из города, не мои проблемы.
И закрыл калитку перед носом. Замок щелкнул.
Я стою под дождем, и мне выть хочется. Какой эвакуатор? Сюда ни один эвакуатор не поедет ночью в такую грязь. А если поедет — тоже застрянет.
Вернулся к машине. Сел на сиденье, прямо в грязной одежде. Тая плачет тихонько. «Ночевать тут будем», — говорю.
И вдруг слышу сквозь шум дождя знакомый звук. Та-та-та-та... Густой, солярочный выхлоп. Фары бьют по верхушкам деревьев.
Из темноты, прямо по грязи, не разбирая дороги, прет трактор Михалыча. Тот самый старый синий «Беларус». Останавливается возле нас. Кабина открывается, оттуда высовывается Михалыч в телогрейке и кепке.
— Ну что, писатель-прокурор? — кричит он перекрывая шум мотора. — Дописался бумажек? Чего сидишь, ныряй, цепляй трос за проушину, пока я в яму не сполз!
Я выскочил как ошпаренный. Михалыч кинул мне тяжелый, грязный стальной трос с огромным крюком. Я по локоть в ледяной жиже нащупал буксировочную петлю под бампером, зацепил. Махнул рукой.
Михалыч включил пониженную. Трактор рыкнул, пустил черный дым из трубы. Трос натянулся как струна, со скрипом сбрасывая с себя воду. Моя машина крякнула и... поползла. Медленно, с чавканьем, оставляя за собой ровные траншеи в глине, трактор выволок меня на тот самый щебень, который мужики клали.
Вытащил, заглушил мотор. Слез с трактора. Я подбежал к нему. Горло перехватило, слов нет.
— Михалыч... спасибо тебе. Я думал, мы тут до утра сдохнем. Сколько я тебе должен? — и опять по привычке тянусь к карману.
Михалыч подошел, положил свою тяжелую руку в мазуте мне на плечо.
— Убери свои бумажки, Артем. Я тебе уже баба Нюра объясняла, вроде, не дошло? В деревне, парень, заборами не спасешься. Ты сегодня за глухим забором спрятался, а завтра у тебя проводка коротнет и дом полыхнет. Кто тебя тушить побежит? Бизнесмен твой с сигарой? Или пожарные из района час ехать будут? Мы побежим. С ведрами, с баграми. Потому что мы — соседи. Сегодня ты в грязи сидишь, завтра я на трассе сломаюсь. Тут выживают только вместе. А ты от нас железом отгородиться хотел. Дурак ты городской, хоть и работящий.
Мужики, в тот момент мне стало так стыдно, как не было стыдно с первого класса, когда я у мамки мелочь из кармана стащил. Он меня не ругал, не насмехался. Он просто сказал правду. Суровую, простую, мужицкую правду жизни на земле.
Я стоял перед ним, грязный, уставший, и понимал, что вся моя городская философия — полная туфта.
— Понял я, Михалыч, — сказал я тихо. — Был неправ. Прости.
Он кивнул.
— Завтра суббота. Мы с мужиками собирались деревья сухие вдоль линии пилить, чтобы провода не порвало зимой. Бензопила есть?
— Есть. Хорошая, мощная.
— Вот и выходи к десяти утра к магазину. Отработаешь свой щебень.
Он залез в трактор и уехал в темноту. А мы потихоньку докатились до своего дома.
На следующий день я отменил заказ на профлист. Позвонил на базу и сказал, что мне нужен обычный, деревянный штакетник. Сделал его высотой метр двадцать. Аккуратный, проветриваемый. И калитку сделал с нормальной щеколдой, а не с сейфовым замком.
В ту же субботу я был у магазина с бензопилой. Мы с мужиками отработали так, что щепки летели. Я пилил, Михалыч на тракторе стволы оттаскивал. Потом скинулись, купили мяса, пожарили шашлык прямо на бревнах. И я впервые почувствовал себя здесь не дачником-временщиком, а своим. Местным.
А когда мы с местными мужиками весной остаток дороги до моего дома щебнем отсыпали на совесть, вот те городские за глухими заборами аж обзавидовались! Смотрели в свои щелочки, как к нам теперь в любую погоду проехать можно, а сами так в глине и барахтались, потому что гордые слишком, чтобы с деревенскими здороваться.
С тех пор прошло время. Мы с Таисией довели дом до ума. И знаете, у нас нет секретов от деревни. Мы меняемся рассадой. Я всегда даю свой инструмент, если кому нужно. Мне помогают с тяжелой работой. Мы живем открыто. И никто у нас ничего не украл, никто не сглазил. Потому что лучший забор в деревне — это не трехметровое железо. Лучший забор — это добрые отношения с соседями. Это когда ты знаешь, что в радиусе километра живут люди, которые в случае беды прибегут на помощь в одних трусах и с вилами, и не попросят за это ни копейки.
Вот такая вот история, мужики. Деревенская дипломатия — наука сложная, ее в университетах не преподают. Ее можно только через пот, грязь и собственные ошибки понять.
А теперь скажите мне вы. Какой забор стоит на вашем участке? Прячетесь за глухим профлистом от чужих глаз или живете открыто? Как у вас складываются отношения с местными? Были случаи, когда соседи вас выручали из беды, или, наоборот, воевали так, что до суда доходило? Давайте, делитесь своим житейским опытом в комментариях. Очень интересно почитать, как у вас обстоят дела с этой самой соседской взаимовыручкой.
Пишите, не стесняйтесь. А я пошел дрова колоть, пока дождь не начался. Ваш Артем Кириллов. Берегите своих соседей, они вам еще пригодятся!