Мы с Настей прожили вместе пять лет. Вроде и срок небольшой, а ощущение, что тащим этот воз целую вечность. Растим сына Артема. Славный пацан, три года, улыбка в пол-лица и глаза, как у Насти в молодости. Но, как и любой ребенок, он требует не только любви, но и вложений. Причем таких, что мама не горюй.
Я менеджер по продажам. Кручусь, как белка в перегретом колесе, хватаю подработки, впахиваю вечерами. С тех пор, как Настя ушла в декрет, наш семейный бюджет превратился в дырявое ведро. Сколько ни лей — все мимо. Мы забыли, что такое море. Максимум — речка в области, где шашлыки жарят всем табором. Одежда? Только с дикими скидками на распродажах. Считаем копейки до зарплаты, и эти последние три дня всегда самые длинные.
Я жил надеждой, как наркоман дозой. Вот Артем адаптируется в саду — Настя выйдет на работу. Она бухгалтер, опыт есть, руки золотые. Мы заживем! Закроем эти дурацкие кредитки, купим машину поновее, начнем ипотеку гасить не по-минимуму, а нормально. Я даже ночами представлял, как мы идем в кафе и не смотрим на цены в меню.
И этот день настал. Артем привык к садику, перестал устраивать истерики по утрам. Настя начала примерять платья и вздыхать, глядя на вакансии. Я выдохнул. Казалось, ещё чуть-чуть — и всё наладится.
Но неделю назад за ужином она отложила вилку. Посмотрела на меня тем особенным взглядом, от которого у меня внутри всё похолодело.
— Сережа, нам надо серьёзно поговорить. Я тут подумала… Я не хочу выходить на работу.
Я поперхнулся. Котлета встала поперёк горла.
— В каком смысле не хочешь? Настя, а жить нам на что? Артему комбез на зиму нужен, у меня ботинки разношенные до дыр, скоро пальцы наружу полезут.
Она посмотрела на меня с лёгкой грустью, как на несмышлёныша.
— Сереженька, деньги — это наживное. Разве не ты мне сам это говорил? А вот семья — это главное. Артему одному скучно. Он в саду с детьми играет, а домой приходит — и ни брата, ни сестры. Я хочу второго. Прямо сейчас. Пока я в этом ритме, пока не выпала из декрета. Из декрета в декрет — это же так удобно!
У меня задергался глаз. «Удобно»? Это слово резануло, как ножом. Кому удобно? Ей?
— Настя, — я старался говорить спокойно, хотя внутри уже закипало. — Если ты сейчас родишь, нам придется есть воздух. Ты понимаешь? У нас нет подушки безопасности.
— Сережа, ты эгоист! — щеки её вспыхнули. — Только о бабле и думаешь! А я думаю о детях, о том, чтобы в доме было тепло и людно! Бог дал зайку — даст и лужайку!
— Лужайку? — я не выдержал и усмехнулся. — Настя, мы живём в двушке, которая принадлежит банку больше, чем нам. Какая лужайка? Нам самим там повернуться негде!
— Люди в общежитиях рожают и ничего! — отрезала она аргументом, от которого у меня волосы зашевелились. — Просто ты ленивый, Сережа. Не хочешь напрягаться. Найди вторую работу. Или третью. Мужчина должен обеспечивать! Это твоя функция!
И тут меня накрыло. Встал из-за стола, отодвинув тарелку так, что вилка звякнула.
— Моя функция? Я три года, слышишь, ТРИ ГОДА, тяну этот воз один! Я забыл, когда спал нормально! Я подрабатываю по ночам, чтобы ты не видела этих копеек! Я хочу, чтобы ты была партнёром, чтобы мы вместе выбирались из этой ямы! А ты хочешь просто сесть мне на шею, да поудобнее устроиться и ножки свесить!
— Я хочу быть матерью! Это моё призвание! А работа в офисе — это рабство! — она тоже перешла на крик. — Я не хочу перекладывать бумажки, я хочу растить людей!
— Так расти Артема! — рявкнул я. — Ему три года! Ему нужны кружки, развитие, футбол! На какие шиши мы его отдадим, если ты родишь второго и мы снова затянем пояса?
— Не надо футбола! — отрезала она. — Главное — любовь! А не эти твои пошлые кружки!
Стены, кажется, действительно задрожали. Настя хлопнула дверью и ушла спать в детскую, к Артему. Я остался в гостиной, лежал на диване и смотрел в потолок. Я люблю её. Люблю сына. Но я не железный. Я не хочу сдохнуть от инфаркта в 45, пытаясь прокормить ораву, пока жена «реализует призвание» за мой счёт. Я тоже хочу жить. Хочу иногда купить себе джинсы, а не ходить в тех, что с первой зарплаты. Хочу в кино. Хочу в отпуск. Разве это запредельные желания?
На следующий день началась партизанская война. Настя перешла к тактике молчаливого шантажа. Со мной не разговаривала. Готовила только Артему. А вечером, как назло, включала на телефоне видео с улыбающимися младенцами и громко вздыхала.
Потом, конечно, подключилась тяжёлая артиллерия — тёща.
— Сереженька, сынок, — ворковала она в трубку. — Ну что ты Настю мучаешь? Женщина должна рожать, пока молодая, пока организм позволяет. А деньги… Господь не выдаст, свинья не съест. Мы поможем, картошки с дачи привезём, лучка, яблочек.
«Картошки!» — хотелось орать мне в голос. — «Нам подгузники нужны, молочные смеси! При чем тут картошка, мама?»
Я держал оборону неделю. А в пятницу вечером прихожу с работы — и вижу на столе тест. Одна полоска. Настя сидит рядом, заплаканная, глаза красные.
— Не получилось, — выдохнула она.
У меня вырвалось раньше, чем я успел подумать:
— Слава Богу.
Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало не по себе.
— Ты рад? Ты правда рад, что у нас не будет малыша?
— Я рад, Настя, что у нас будет еда. Я рад, что у Артема будет нормальное детство, а не вечный подсчет копеек и картошка от бабушки.
Она вскочила, вытирая слёзы.
— Я всё равно забеременею! Ты слышишь? Я проколю презервативы, я перестану пить таблетки! Ты никуда не денешься!
И вот тут во мне что-то перещелкнуло. Кончилось терпение. Кончилась любовь, которая всё терпит. Я посмотрел на неё очень спокойно и очень серьёзно.
— Если ты это сделаешь, — сказал я тихо, чеканя каждое слово, — я подам на развод. И буду платить алименты на Артема. А второго будешь растить сама. На картошке от мамы. Я не шучу, Настя. Это не семья. Это насилие. Ты меня не слышишь, ты не видишь. Тебе нужна не семья, тебе нужна кукла, чтобы играть в маму. А платить за эту куклу должен я.
Она замерла. В её глазах впервые за эту неделю промелькнул не гнев, а страх. Она поняла: я не блефую.
— Ты… ты бросишь нас?
— Я не брошу Артема. А ты решай. Или ты выходишь на работу, мы встаём на ноги, копим подушку и через пару лет думаем о втором. Или ты продолжаешь гнуть свою линию — и мы расстаёмся. Выбирай.
Она молчала два дня. Ходила мимо меня призраком, думала, переваривала. В понедельник утром я проснулся от запаха кофе. Вышел на кухню и обалдел. Настя стояла у плиты в офисном костюме, при полном параде.
— Я резюме разослала, — сказала она, глядя в окно. — Уже звонят. Сегодня на собеседование иду.
Я подошёл и обнял её. Она сначала напряглась, потом обмякла.
— Спасибо, — прошептал я. — Ты всё правильно решила.
— Я тебя ненавижу, — честно сказала она. — Но потерять тебя боюсь больше.
— Это пройдет, — пообещал я. — Вот получишь первую зарплату, купишь себе то платье, о котором мечтала, — и поймешь, что я не зверь, а просто за наше будущее бьюсь.
Прошёл месяц. Настя работает, втянулась, даже глаза загорелись. У неё появились новые темы, кроме горшков и каш. Мы закрыли кредитку. Купили билеты в Турцию по раннему бронированию — впервые за пять лет!
Вчера она пришла с работы сияющая, прямо светилась вся.
— Сережа, премию дали! Я Артему лего купила, большую коробку! И нам вина!
Вечером мы пили вино, ели нормальный сыр, не «Красная цена», а тот, что она любит.
— Знаешь, — сказала Настя, задумчиво крутя бокал. — А ты был прав. С деньгами… спокойнее как-то. И Артем смотрит на меня по-другому. Мама красивая, не в халате застиранном.
— А как же второй? — спросил я осторожно.
— Подождет второй, — махнула она рукой и улыбнулась. — Я карьеру хочу сделать. Машину поменять. Пожить для себя. А там видно будет.
Я улыбнулся в ответ. Мы победили. Нищету, стереотипы и этот жуткий разрыв, который чуть не убил нашу семью. Иногда, чтобы спасти любовь, нужно быть жестким. И это того стоило.